Лифт в их доме был старым, капризным существом. Он вздыхал, скрипел и застревал между этажами, будто раздумывая, стоит ли вообще куда-то ехать. Илья ненавидел эти минуты неопределённости в железной коробке, но сегодня он почти благодарил судьбу за поломку — пришлось идти пешком, и это отсрочивало возвращение в квартиру, где уже месяц пахло тишиной и отчуждением.
Он тащился по лестнице, думая об одном: как бы сделать так, чтобы вечер прошёл без этих колючих пауз, когда они с Леной утыкались в телефоны, лишь бы не искать темы для разговора. На площадке между третьим и четвёртым этажами его догнала соседка снизу, Анна Петровна. Маленькая, юркая женщина лет семидесяти, с вечно встревоженными глазами. Она несла сетку с яблоками.
— Ой, Илюша, помогите, голубчик, — пыхтя, протянула она сетку. — Не донесу.
Он автоматически взял тяжёлый свёрток. Они пошли рядом, её пахнущий лавандой и лекарствами запах смешивался с затхлым воздухом лестничной клетки.
— Спасибо вам, — заговорила она, запыхавшись. — Вы-то хоть настоящий мужчина, помощник. Вон нынешние все… — она махнула рукой, полной старческого презрения к целому поколению.
Илья молча кивнул, думая о своём.
— Вы держитесь там, — вдруг сказала Анна Петровна, сочувственно глядя на него исподлобья. — Не вешайте нос. Пройдёт. Она кивнула пальцем с кривым суставом вверх, в сторону его квартиры, — красавица ваша Леночка, небось, тоже сердце мается, как и я когда-то. Знаю я эти взгляды в потолок ночами…
Илья споткнулся на ровном месте. Сердце ёкнуло, как будто его невидимой рукой сжали в груди.
— Что… что вы хотите сказать, Анна Петровна? — его голос прозвучал чужим, натянутым.
Старушка вдруг сморщилась, поняв, что сказала лишнее. Засуетилась.
— Да я, старая, всё путаю… болтаю… Не обращайте внимания. Просто… — она поколебалась, но её природная болтливость пересилила осторожность. — Просто часто вижу, как к ней мужчина ходит, высокий такой, в дорогом пальто… когда вас нет. Думала, вы в курсе… что, типа, по-современному, у вас всё открыто… или ты, как тот киногерой, в отъездах частых… — она запнулась, наконец-то увидев его лицо. Оно было не то чтобы бледным. Оно было пустым. Как маска, с которой стёрли все краски.
Илья остановился. Сетка с яблоками тяжело повисла в его руке.
— Какой… мужчина? — выдавил он, и каждое слово было как осколок стекла на языке.
— Да нет, нет никакого! — всплеснула руками Анна Петровна, испугавшись теперь по-настоящему. — Забудьте! Я, может, перепутала! Со второго этажа, к Марье, может, ходит!
Но было уже поздно. Слова были сказаны. Высокий. Дорогое пальто. Когда его нет.
Весь мир в его голове сжался до размеров этой грязной лестничной клетки. Зазвучали обрывки: «задерживаюсь на работе», «встреча с подругами», «просто хочу побыть одна». И поверх них — ясный, как удар хлыста, образ: незнакомец в дорогом пальто поднимается по этим самым ступеням. Звонит в его дверь. Её счастливое лицо в глазке. Щелчок замка.
— Илюша, родной, да вы не того… — бормотала старушка, трогая его за рукав.
Он отшатнулся, как от огня.
— Всё в порядке, Анна Петровна. Спасибо. Вот ваши яблоки.
Он поставил сетку перед её дверью, развернулся и пошёл наверх. Шаг был твёрдым, но внутри всё горело. Не ревностью. Стыдом. Стыдом вселенского масштаба. Эта старуха, консьержка его личной жизни, знала. Другие соседи, наверное, тоже видели. Почтальон, видевший, как незнакомец выходит утром. Мальчишки у подъезда, обсуждающие «нового мужа Ленки с пятого». Весь этот дом, вся эта серая, сонная вселенная парадной уже месяцы жила с этим знанием. А он, Илья, ходил среди них, кивал, здоровался, считая себя хозяином своей жизни. Он был персонажем анекдота, главный герой которого даже не догадывается о своей роли.
Он вошёл в квартиру. Лена была на кухне, резала салат. Обернулась, улыбнулась той привычной, сдержанной улыбкой.
— Привет. Как день?
— Отлично, — сказал он, и его голос прозвучал на удивление ровно. — Особенно понравился финал.
— А что случилось?
— Встретил Анну Петровну. Она тебе передаёт привет. И сказала… интересную вещь.
Он снял куртку, повесил, делая паузы между движениями, как актёр на сцене.
— Говорит, часто видит, как к тебе мужчина ходит. Высокий. В дорогом пальто. Когда меня нет. Думала, мы в «открытых отношениях». Современные, блин.
Лена замерла с ножом в руке. Пластиковая ручка хрустнула в её пальцах.
— Что за бред? — её голос дрогнул, но она попыталась вставить в него нотки возмущения. — Она же старенькая, у неё…
— У неё глаза на месте, — перебил Илья. Он подошёл к кухонному столу, упёрся ладонями в столешницу, глядя на неё в упор. — И она не одна всё видит, да? Весь подъезд, наверное, уже обсудил. Только я один, как последний идиот, ничего не знал. Мне даже в лифте здороваться теперь стыдно, Лена. Потому что за моей спиной все думают: «Вот он, рогоносец, идёт». Я теперь не Илья. Я — «тот, кому та красавица с пятого этажа изменяет».
Он видел, как румянец стыда и страха заливает её шею, поднимается к щекам.
— Это ложь! Она спутала! — выкрикнула Лена, отбрасывая нож. Он звякнул о раковину. — Ты веришь какой-то сумасшедшей старухе, а не мне?!
— Я верю своим глазам, — тихо сказал он. — Твоим новым духам, которые я не покупал. Твоим внезапным «йогам» по вечерам. Твоей улыбке в телефон, которую ты прячешь, когда я вхожу в комнату. Я всё видел, Лена. Я просто не хотел верить. А Анна Петровна… она просто озвучила то, что все уже знали. Спасибо ей.
Он отвернулся и пошёл в гостиную. Руки тряслись. Он сел на диван, уставился в чёрный экран телевизора, в котором отражалось его перекошенное лицо.
Лена вышла из кухни, остановилась в дверном проёме. Слёзы текли по её лицу, но теперь это были слёзы не страха, а бешенства. Бешенства на то, что её поймали так глупо, так по-мещански, из-за болтливой соседки.
— Да, хорошо! — закричала она, и голос её сорвался на визг. — Да, он есть! Доволен? Ты же всё равно меня не замечал! Ты жил в своём мире! А он… он меня видит!
— Видит, — повторил Илья, не оборачиваясь. — Видит достаточно, чтобы приходить в мой дом в моё отсутствие. И весь наш дом это тоже видит. Поздравляю. Ты не просто изменила. Ты устроила публичное шоу. И я в нём — главный клоун.
Он встал, подошёл к окну. Внизу, во дворе, гуляли люди. Соседи. Они смотрели на окна, курили, разговаривали. Он представил, как они кивают в сторону их окна: «Вон, на пятом, у той пары…». Его жизнь, его боль, его унижение стали достоянием района. Фольклором. Историей, которую пересказывают у подъезда.
— Я съезжаю, — сказал он, глядя вниз.
— Что? Куда?
— Куда угодно. Только не здесь. Мне нечем дышать в этих стенах. Они пропитаны нашим позором. И знанием об этом позоре всех, кто живёт рядом.
Она подбежала к нему, схватила за рукав.
— Илья, мы можем всё исправить! Мы поговорим! Я всё объясню!
Он наконец обернулся и посмотрел на неё. В его взгляде не было ни ненависти, ни боли. Только усталая, беспредельная жалость. К ней. К себе. К этой пошлой, дешёвой драме, которая разыгралась не в спальне, а на лестничной клетке, при старушке с яблоками.
— Объяснять нечего. Все и так всё поняли. Раньше меня. Иди к своему высокому мужчине в дорогом пальто. Пусть теперь он здоровается с Анной Петровной в лифте. Мне это надоело.
Он собрал вещи молча, механически. Рюкзак, папка с документами, ноутбук. Лена сидела на том же диване и смотрела, как он вычёркивает себя из их общей жизни. Она проиграла. Не потому что он её разлюбил. А потому что он увидел себя её глазами — глазами всего мира. И этот образ был невыносим.
На пороге он обернулся.
— Ключ оставлю у Сергея. И, Лена… в следующий раз, если заведёшь любовника, выбирай дом без таких бдительных соседей. Или учись врать лучше.
Он вышел. Дверь закрылась. Он стоял на площадке, слушая, как в их квартире воет тишина. Потом спустился вниз. На третьем этаже дверь Анны Петровны была приоткрыта на цепочку. В щели мелькнул её испуганный глаз.
— Илюша… прости меня старую дуру…
— Не за что, Анна Петровна, — сказал он искренне. — Спасибо вам. Вы единственная, кто сказал мне правду.
Он вышел во двор. Вечерний воздух ударил в лицо прохладой. Он шёл, чувствуя на себе взгляды из окон. Реальные или надуманные — неважно. Они были частью его новой реальности. Он был тем, про кого шепчутся. И эта мысль жгла сильнее, чем любое предательство. Потому что предательство можно пережить наедине с собой. А публичный позор… его придётся носить с собой, как клеймо. Каждый день. При каждом взгляде соседа. При каждом «здравствуйте» в лифте, которое теперь будет звучать как насмешка.
Он завёл машину и уехал, не оглядываясь на свой подъезд. Но он знал — оттуда, из этих окон, за ним наблюдают. И будут наблюдать ещё долго. Его история уже стала частью местного фольклора. И с этим ничего нельзя было поделать.
А как вы думаете, что стало главной причиной краха отношений Ильи и Лены?
· Сама измена и обман?
· Публичность позора и ощущение, что над ним смеётся весь дом?
· Или та тихая отчуждённость, что была между ними ещё до «высокого мужчины в дорогом пальто»?
Поделитесь своим мнением в комментариях! Нам очень важно знать, что вы чувствуете, читая такие истории.
Если этот текст задел вас за живое, заставил задуматься или просто не отпускает — поставьте лайк и подпишитесь на канал. Здесь мы разбираем жизнь по крупицам: негромкие драмы, которые творятся за обычными дверями, и моменты, после которых всё уже не может быть как прежде. Ваша поддержка помогает находить и рассказывать эти истории.