Все главы здесь
Глава 71
В ту ночь Лука не спал. И Марфа ходила с ним на руках по горнице. Ближе к рассвету она услышала дикие крики, сжалась от ужаса, тут же разбудила мужа. Митрофан вскочил, схватил ухват — холодный, тяжелый, — и ринулся в хату к Лукерье.
В момент, когда Василий почти придушил деда, Митрофан ударил его ухватом по голове. Удар был точный, сильный, мгновенный. Василий рухнул на пол, словно подкошенный, глаза широко раскрыты, дыхание сбилось.
Мгновение длилось вечность: дыхание застывало, сердце колотилось, а глаза каждого в хате, от ужаса и изумления, впивались в неподвижное тело.
В хате повисла страшная тишина, прерываемая лишь тяжелым дыханием и плачем Насти. Она уже выбралась из-под мертвого Ефима, дрожащая, присела, опершись о стену.
Ребенок Анны в люльке, вопреки всему, спал спокойно, будто не ведая беды, что только что случилась в хате.
Секундное молчание окутало горницу: удары стихли, крики тоже, и воздух был тяжелым, пропитанным страхом и неизвестностью.
Каждый из приютских понимал, что жизнь больше никогда не будет прежней. Один из бандитов был мертв, другой еле дышал. Выживет ли?
Митрофан мгновенно кинулся к Насте, дед вслед за ним. Настя горько заплакала, скрывая лицо в ладонях, и в ее рыдании сквозила не только боль, но и понимание, что девичья чистота теперь потеряна навсегда.
Лукерья, вся изнеможенная, рухнула на лавку, закрыла глаза и тяжело вздохнула. Тихон обнял Настю, чтобы хотя бы так поддержать.
— Ничевой, дитятко. Ничевой. Как-нибудь.
Он чувствовал ее ужас и боль как свою собственную, каждое движение ее тела отдавалось ему, будто тяжелым молотом в грудь — бессилие и отчаяние переплетались, и он не находил слов.
Дед плакал, не стесняясь, ему хотелось кричать: «Как же так? Как не уберег я тебя?! Бог токма на год отступ дал, и усе равно оно случилоси».
Но Тихон молчал. Ему тяжело, а каково же Настеньке, лебедушке?
А в углу, вдруг прорезавшимся голосом, пронзительным и отчаянным, закричала опомнившаяся Анна:
— Робятенок мой! Иде? Иде сынка мой?
Каждое слово отдавалось эхом по хате, рвалось наружу, смешиваясь с плачем Насти и слабым писком тут же проснувшегося малыша. Время словно остановилось, и все — живые и раненые — замерли на мгновение, ощущая, что эта ночь изменила не только жизнь, а и их всех навсегда.
Митрофан осторожно подхватил Настю за плечи, чтобы она не рухнула полностью на пол, и тихо, сквозь сжатые зубы, сказал:
— Усе, Настена, усе прошло. Дыхай, милая, дыхай.
Настя еле подняла глаза, слезы и кровь смешались на щеках. Она тихо всхлипнула, а потом вдруг закричала страшно, горько, безнадежно, так, что даже Митрофан не стал сдерживать слез. Он обнял ее крепко, прижал к себе:
— Тихо, тихо, лебедушка моя! Тихо!
Он стал качать ее как малое дитя и вдруг запел тихонько, как Марфа напевала Луке.
Спи, засыпай,
Огонек не гаси,
В поле давно
Улеглиси колоски.
Ночь не навек,
У яе есть конец,
Скоро рассвет
Постучитси в сенец.
Спи, засыпай,
Не гляди в темноту,
Я посижу,
Я тебя сберегу.
Его голос дрожал, но он пел тихо, с надеждой, будто сам пытаясь вернуть утраченный покой. Каждое слово было не песней, а молитвой, шепотом, что касался самой души Насти.
Она прильнула к нему, постепенно замолкла, лишь иногда вздрагивала и всхлипывала.
Тихон встал, тяжело дыша, взял ребенка из люльки и шагнул к Анне, подал ей мальчонку. Она схватила его жадно и прижала к себе. Голос деда был негромкий и ровный:
— Аннушка, дитятко. Робятенок твой жив, усе ладно с им.
Митрофан оглянулся на поверженного Василия: тот лежал неподвижно на полу, тяжело дышал.
— Господя, Иисусе Христе, — прошептала Лукерья, — такова ишшо не видывала.
Бабка принялась истово креститься.
Митрофан кивнул на Василия:
— Бать, чевой с энтим? Мабуть, кончать тожеть?
— Братовья енто Антипкины! Яво работа. Он навел, больша некому. Кончать не будем. Другая у яво таперича судьбина, так же, как и у Антипки. За ночь усе Господь перекроил. Усе переменил. Усе! Митька, надоть ентого, — она указала на Ефима, — схоронить на погосте. А покудава вынеси яво из дому. Смрад от яво. Потома баню истопи — первыя мы с Настей пойдем, потома ты с Марфой, ну а уж опосля — Тихон. Потома сложим тама ентого.
Бабка брезгливо глянула на Василия и продолжила:
— Раны залечу я яму, но не больша. Будеть робятенком трехгодовым до конца дней.
— У нас? — ахнул Митрофан.
— Да ты чевой? Яму другоя место есть.
И на секунду тишина вновь окутала всех — тяжелая, почти священная. Все вдруг поняли, что теперь Лукерья все знает и все видит. И то, что она видит, — зловещее.
Никто ничего не говорил, лишь тихие всхлипы Насти и робкий писк младенца напоминали о том, что жизнь продолжается, несмотря ни на что.
Митрофан встал, приподнял поверженного Ефима и выволок его из хаты, оставив у забора.
«Сколько крови пролилоси и сколько ишо пролитьси могло, ежели бы Господь не остановил?»
Лукерья осмотрела Василия. Кровь уже запеклась, лицо исказилось — но дыхание было, хотя и слабое, прерывистое.
Митрофан оттащил Василия в сени, оставив его там на полу.
— Бабка Лукерья, мабуть, связать яво?
— Пошто паклю на яво тратить? Иди смело, не встанеть он никада более.
Она смотрела на него холодным взглядом, полным осознания, что это чудо, что он все еще жив, и это ее сила удержала его между жизнью и смертью, чтобы наказать другого. Слезы уже не текли — в глазах лишь понимание жестокой реальности.
Митрофан ушел топить печь, и через время Лукерья и Настенька уже были внутри. Бабка обмывала ее водицей и шептала:
— Спаси, Господя, дитя сие,
Не веди его лукавое,
От беды, от зла, от змеев да козней,
Сохрани на радость мене и родне.
Ангелы Твои пущай ходють за ей,
Руки их пущай нежно держать,
Сердце ея очисти, тело исцели,
Дух ея укрепи, страх и боль развей.
Да будеть свет над головою ея,
Да будеть мир в душе ея,
Да встанеть здоровой, сильной, чистой,
Да радуетси жизни ея сердце.
…Утро медленно пробиралось в хату, тихо заглядывая сквозь окна. Настя лежала на кровати, Лукерья сидела рядом. Анна в горнице прижимала к себе ребенка, все еще трясясь от ужаса и слабости.
Тихон с Митрофаном уже схоронили Ефима, просто бросив его в яму как собаку. Василий уже лежал в бане на нарах, бледный, но дышал. Митрофан промывал раны, как учил дед, перевязывал. Бандит стонал тихо, глаза закрыты.
— Прибить бы, да бабка не даеть, — прошептал Митрофан. — Хорошо, ты того до смерти зашиб, а то бы я не сдержалси.
Марфа тоже узнала братьев и тоже сказала об этом:
— Васька енто с Ефимом — братовья Антипкины. Я их худо помню, но Васька шибко на Антипку похож. Оне енто. Антип навел — больша некому. На добро позарилси, ирод.
Хата вновь наполнялась тихой привычной работой, заботой, усталыми вздохами — и в этом утре, полном тишины после ужаса, каждый чувствовал, что мир вернулся, но уже не таким, как был раньше.
Митрофан долго не отходил от бани. Стоял, курил, прислонившись к косяку, и глядел на Василия, будто боялся, что он вот-вот откроет глаза и снова станет тем, кем был ночью. Лицо у него теперь было осунувшееся, не страшное, а жалкое. Кожа пожелтела, губы посинели, дыхание шло неровно, с хрипом.
Марфа подошла к мужу, медленно перекрестилась и тихо сказала, будто самой себе:
— Господи… Антип-то ведает ли, што наделали оне? Будем говорить яму, поплывем у Кукушкино?
— Как бабка скажеть! — коротко и твердо ответил муж.
Лукерья сидела тут же на лавке, закутавшись в платок, будто за одну ночь постарела на десяток лет. Услышав Марфины слова, она подняла голову.
— Ведать — пока не ведаеть, — глухо ответила она, — што тута грех чижолай. Усе скрозь яво.
Татьяна Алимова