— Опять холодильник пустой! — Марина стояла посреди кухни, держа в руках открытую морозилку. — Я вчера целую курицу варила, где суп?
— Мамуля попросила, — Юра не отрывал глаз от телефона. — У неё давление, сил нет готовить.
— И ты просто всё ей отдал?
— Ну а что, тебе жалко, что ли?
— Жалко? Да мне не жалко. Мне обидно! Я, между прочим, четыре часа у плиты стояла, потом ещё кастрюлю драила... А свекровь — как в ресторане.
— Не начинай, Мариш.
— Я не начинаю. Я просто не понимаю, почему я каждый раз должна кормить взрослую женщину, которая способна...
— Ей тяжело, — тихо сказал Юра и поднял глаза. В них что-то блеснуло — усталость, раздражение, жалость, всё вперемешку.
Марина отступила к окну. На стекле выступил слабый узор — январская изморозь. У батареи сохнет его рубашка, серое небо за стеклом, и снова этот бесконечный запах еды, вчерашнего супа, который успел напомнить ей, что всё в этой квартире делается ею и ради кого-то другого.
— Знаешь, — сказала тихо, глядя на запотевшее окно, — я даже не удивлюсь, если она нас скоро из квартиры выгонит.
— Перестань, — вздохнул Юра. — У неё просто характер сложный.
— У неё? — Марина повернулась. — А у меня, по-твоему, какой? Или я безхарактерная кухарка?
— Опять ты… — Он отложил телефон и встал. — Ты всё в трагедию превращаешь.
— Конечно, ты прав, — усмехнулась она. — Курицу купи, пока в магазин не закрыли. А я пока приготовлю новый суп, ага?
Она сказала это с холодной вежливостью, почти официально. Потом стёрла ладонью запотевшее окно и увидела во дворе мокрые качели и грязный снег. В углу кухни что-то капало — старый кран не держал воду.
Вечером, когда Юра вернулся с авоськой, Марина уже резала картошку. В кастрюле бурлила вода, лампочка под потолком дрожала, отбрасывая ломаную тень на потолок.
— Вот, хлеб, колбаса, — сказал он, ставя пакеты на стол.
— Курица где?
— Не было. Привезут завтра.
— Конечно, — кивнула она. — Зато у мамы, наверное, есть всё. Курочки, пирожки, салатики…
Юра промолчал. Дрожала фольга на окне, хлопнула форточка.
— Она не виновата, что болеет, — сказал он. — Ты бы хоть раз поехала, помогла ей.
— Помогла? Я? После того, как она меня на каждом семейном ужине шпыняла?
— Она не со зла.
Марина опустила ложку в суп и тихо произнесла:
— Все вы не со зла... Только жить потом с этим злом мне.
Вечер прошел в молчании. Он смотрел телевизор, щёлкал пультом, она — мыла посуду и слушала, как гулко звенит раковина от струи воды. В этот момент ей казалось, что вся жизнь проходит именно так — звук воды, глухое эхо по стенам, маленькие ссоры, повторяющиеся каждый день.
Утром Марина нашла недостающие продукты: из морозилки исчезли замороженные пельмени и мясо, оставались только замороженные корки хлеба.
— Юра! — крикнула она. — Ты вчера опять маме отвёз?
— Не кричи, я тороплюсь! — донеслось из ванной.
— Всё ясно.
Она открыла шкафчик, достала кофейную банку — пусто.
Остывший чай на столе, промозглый холод за окнами.
Она сидела, держа чашку, и чувствовала, как накипает злость. Не просто за еду — за всё. За годы, потраченные на уют, который никому не нужен.
Когда Юра ушёл, хлопнув дверью, она тихо сказала:
— Вот и вся командировка жизни. Каждый — по своей дороге.
На работе — очередь в процедурный, запах хлорки, синий халат. Люди говорили между собой, а она автоматически ставила отметки, мерила давление. Всё в ней было как будто выключено.
Когда старшая медсестра сказала:
— Марин, да ты выглядишь, как выжатая тряпка,
она лишь кивнула:
— Всё нормально.
Но вечером не выдержала. Поехала к свекрови. "Разберусь уже окончательно", — сказала себе.
Снег таял, под ногами слякоть, на лестничной площадке пахло сыростью и мусоропроводом. Подъезд знакомый: тот же вытертый коврик, та же табличка "Не курить".
Ключ у неё был — старый, ещё со времён, когда они с Юрой помогали ремонт делать.
Она стояла у двери минуту, прислушивалась. Тишина. Только гул стиральной машины откуда-то снизу.
— Проверю и уйду, — шепнула себе.
Квартира встретила тишиной и холодом. Шторы задвинуты, лампа моргнула. Всё чисто, на диване — сложенное одеяло, на подоконнике высушенные апельсиновые корки. Глаза невольно зацепились за стоящую у холодильника табуретку. На ней — платок, очки, аккуратно сложенные газеты.
Она открыла холодильник.
Сначала — просто продукты. Колбаса, молоко, банка варенья. Потом — пакет из её собственного холодильника. "Моя курица…" — подумала.
Наклонилась — внизу аккуратно стояли контейнеры. Каждый подписан чёрной ручкой:
"Суп Юрин. На три дня."
"Котлеты. Разогреть, когда некому будет приготовить."
"Компот. Любимый — яблочный."
На последнем контейнере рука дрожала — буквы неровные, будто женщина писала их в спешке:
"Чтобы не голодал."
Марина стояла, держа пакет, не веря. Её пальцы дрожали, горло перехватывало.
Она вспомнила её глаза — серые, уставшие. Тот день, когда Юра сказал "Ей тяжело…"
И вдруг поняла.
Это не было воровством. Это было прощанием.
Холодильник гудел. На полу блестела капля растаявшего снега с её сапог. Из крана медленно капала вода.
Марина села на табуретку, держа в руках эти контейнеры — как письма из другого мира, из той части семьи, которой она никогда не понимала, но которая всё равно любила.
Мир вокруг будто дрогнул.
Она поняла, что теперь уже ничего не вернуть.
Конец 1 части, продолжение уже доступно по ссылке, если вы состоите в нашем клубе читателей. Читать 2 часть...