1704 г.
Небо над скалистыми берегами Уитби налилось тяжелым, сумеречным свинцом. Осенние тучи, разбухшие от ледяной влаги, ползли так низко, что, казалось, вот-вот зацепятся за острые, как иглы, пики церквей, возвышавшихся над городом. В воздухе висела липкая, осязаемая сырость — предвестник той самой затяжной грозы, которая приносит с собой не очищение, а лишь холод и долгую, непроглядную тьму. Каждая капля, еще не упавшая на землю, замирала в пространстве недобрым предчувствием, будто сама природа затаила дыхание перед чем-то зловещим и неотвратимым.
Владения семьи Дженкерсонов стояли на самом отшибе города, там, где городские мостовые обрывались, уступая место вязкой грязи и серому вереску. Они казались случайным наростом на теле угрюмых скал. Их окружал старый каменный забор, за десятилетия настолько поросший мхом и терновником, что в некоторых местах из-под зелени лишь изредка проглядывал серый, холодный камень. Колючих зарослей было настолько много, что даже луч солнца не всегда мог пробиться сквозь эти дебри. Сразу за этой глухой стеной, словно в заточении, застыло безмолвное поле «Перуанского солнца». Огромные, почерневшие от влаги цветы не тянулись к небу — они стояли, понуро склонив тяжелые головы к земле, будто тысячи немых свидетелей, принесших обет вечного молчания. В народе их называли цветами солнца, но здесь, под свинцовым небом Уитби, они казались армией теней, знающих слишком много тайн этой проклятой земли. Люди обходили это место стороной, крестясь; здесь жил закон, который источал запах крови и старого железа.
Сам дом — массивный и угрюмый, сложенный из грубого камня — казался частью этой скалистой серой местности. Внутри, за тяжелой дубовой дверью, время было настолько густым, что казалось: протяни руку — и ты сможешь ухватить этот миг. Здесь пахло старым воском, прогорклым маслом и выделанной кожей.
Элеонора замерла у высокого узкого окна второго этажа. Она смотрела через него, но мысли ее были далеко отсюда — в том дне, когда в воздухе кружил пепел. Метла, зажатая в ее руках, казалась случайным, забытым предметом. Вокруг стояла давящая звенящая тишина, нарушаемая лишь надсадным скрипом железного флюгера на крыше, раскачиваемого ветром.
Мгновение спустя эта тишина разлетелась вдребезги…
— «Элеонора, чтоб тебя! Опять ты застыла, точно каменное изваяние?!» — резкий голос миссис Корнхилл взорвал холл.
Вздрогнув, девушка медленно моргнула, чтобы вернуться в реальность и сбросить с себя оцепенение, в котором пребывала. Она вдруг почувствовала, как тяжесть настоящего вновь ложится на ее хрупкие плечи. Тучная экономка вышла из тени коридора, недовольно поджимая губы, но в глубине ее глаз мелькнула тень почти материнской любви. Да, она любила эту девочку как собственную дочь, но никогда бы в этом не призналась. Для нее Элеонора была хрупким сосудом, наполненным опасной, разрушительной силой, которая способна как вознести их до небес, так и превратить в горсть пепла. Она одновременно боялась и любила это дитя, помня тот день на городской площади, когда сама Судьба свела их вместе, помня тот крик ребенка… Она знала лишь одно: что бы ни случилось в будущем, за эту девочку она ответит перед Всевышним, чего бы ей это ни стоило.
— «Очнись, девка! Ступени у главного входа совсем развезло, не хватало еще, чтобы хозяин или молодой Филипп принесли эту жижу в дом. Живо на крыльцо! Выметай все, пока ливень не припустил, не то вымокнешь до нитки, а лечить тебя мне недосуг. Да поживее, пока мистер Дженкерсон не вернулся!»
Элеонора ничего не ответила. Она лишь крепче сжала метлу, метнув в экономку колючий взгляд, полный обиды, и направилась по ступеням вниз к выходу из дома. Когда она распахнула тяжелую дверь, то едва не столкнулась с Итаном, который, наоборот, собирался войти. Сын миссис Корнхилл был крепким и рослым юношей, в котором уже не было той детской неловкости, которая еще присуща мальчишкам его возраста — а он был всего на два года старше Элеоноры, — только спокойная уверенность конюха, знающего цену себе и своему труду. Все девушки в округе и даже некоторые женщины старались обратить его внимание на себя, но Итан оставался для них непреступной и молчаливой скалой. Но у любой скалы есть слабое место.
— «Элеонора? — сказал он глухим, лишенным красок голосом, поставив ведро с ледяной водой на порог. Звук железа о камень заставил девушку вздрогнуть. — Прости, я не хотел тебя пугать».
— «Все нормально, Итан. Твоя матушка велела мне подмести парадный вход, позволь мне, пожалуйста, пройти!» — от её голоса повеяло таким холодом, что Итан невольно поежился. Элеонора вопросительно изогнула бровь, глядя на него снизу вверх.
Парень замер, желваки на его лице заходили ходуном, а кулаки сжались так сильно, что костяшки побелели от напряжения. Он стоял перед ней в дверном проеме, широко расставив ноги и загораживая собой проход.
— «Отдай метлу, — выдохнул он, и в этом приказе было больше отчаянной просьбы, чем силы. — Ветер шальной, тебя с ног собьет. Я сам всё вычищу, иди в дом, пока не замерзла!»
— «Я справлюсь, Итан», — отрезала она, пытаясь протиснуться мимо него, но он не шелохнулся.
— «Да что ты вцепилась в эту палку, будто она может тебя защитить?! — в его голосе прорезалась та самая жесткость, с которой он обычно усмирял самых непокорных лошадей в конюшне. — Думаешь, я не вижу, ради чего ты туда рвешься? Я видел его только что, Элеонора. Там, в дальнем конце сада, у старой беседки. Филипп стоит и смотрит на пустоши, словно ждет кого-то. Только не тебя он ждет!»
— «Забудь про него, Элеонора, — Итан резко достал из кармана ярко-красное яблоко и почти силой вложил в её ладонь, словно это был единственный способ удержать её на месте. — На. Ешь. И не смотри в ту сторону. Завтра ярмарка на площади... Пойдем со мной? Я ведь... я за домом скамью починил, я всё сделаю, как ты захочешь. Куплю тебе ленту. Алую, самую дорогую, под цвет твоих губ. Только позволь мне это сделать, Элеонора. Позволь мне купить тебе эту ленту...»
В его голосе, обычно уверенном и грубом, сейчас звучала такая отчаянная, почти детская надежда, что Элеоноре на миг стало не по себе. Он не просто предлагал подарок — он предлагал ей себя, свою защиту и тот простой, ясный мир, в котором не было места тайнам, а был лишь покой.
Элеонора медленно забрала яблоко, чувствуя его неуместную теплоту, и тут же спрятала руку в глубокий карман фартука, словно обрывая этот контакт. Пальцы её остались холодными.
— «Спасибо за заботу, Итан. Ты хороший парень. Но алые ленты мне не к лицу. Мне больше по нраву цвет грозового неба... в нем больше правды».
Парень не шелохнулся, продолжая загораживать проход. Тогда Элеонора, покрепче перехватив метлу обеими руками, решительно шагнула вперед и уперлась ею в его широкую грудь. Этот жест был коротким и бесцеремонным, и Итан, опешив от такой наглости, невольно отступил назад, освобождая ровно столько места, чтобы она могла проскользнуть мимо, чем девушка и воспользовалась. Элеонора полоснула его ледяным взглядом и вышла на крыльцо, оставив его за спиной.
— «Как знаешь, — глухо бросил Итан, и желваки на его лице снова заходили ходуном. — Мети, раз тебе охота глотать пыль перед бурей».
Ветер рвал полы её платья, швыряя в лицо холодную водяную пыль. Она мела до тех пор, пока пальцы не побелели от холода. Каждый взмах метлы был попыткой отмахнуться от удушающей заботы миссис Корнхилл и честной, но такой тесной любви Итана. Они оба пытались запереть её в клетку из тепла, уюта и смирения, не понимая, что её душа уже давно питается другим пламенем. Любовь конюха казалась ей пресной и скучной, как вчерашняя каша, а страх экономки — ржавыми оковами, которые тянули её на дно, в серость обычного существования. Она не хотела быть «спасённой» ими. Она хотела сгореть, но на своих условиях. Только когда первая тяжелая капля разбилась о её щеку, Элеонора остановилась. Работа была закончена. Оставив метлу у двери, она вернулась в дом. Ее ждали кухня, чистка серебра и миссис Корнхилл, которая уже разложила потемневшие приборы.
— «Садись, — экономка понизила голос до шепота. — Начищай до блеска, мистер Дженкерсон ждет гостей. И помни: никакой помощи со стороны. Только руки и песок. Если я замечу хоть одну искру — пеняй на себя. Ты ведь видела, что стало с твоей матерью? Сила — это не дар, Элеонора, это метка зверя. Спрячь её и три металл, пока пальцы не заболят».
Элеонора принялась за работу, чувствуя, как внутри закипает холодная ярость. «Только руки и песок» — пронеслось в ее мыслях. Она закрыла глаза, представляя, как чернота сходит с серебра сама собой. И вдруг почувствовала — металл под пальцами стал ледяным. Когда она открыла глаза, вилка в её руках сияла девственным блеском, а мелкий песок на столе вокруг прибора подернулся тонкой коркой инея, хотя на кухне было жарко от печи.
— «Господи помилуй... — выдохнула миссис Корнхилл, быстро накрыв серебро тряпкой. — Спрячь это. Немедленно!»
В этот момент дверь кухни распахнулась, и вошел мистер Дженкерсон. Палач Уитби выглядел усталым. Он остановился рядом с Элеонорой.
— «Ты хорошо справляешься. Ступени перед входом еще никогда не были настолько чистыми. Ум и трудолюбие — воистину редкое сочетание. Скоро Филипп вернется. Ему понадобится твоя помощь в библиотеке. Будь готова».
— «Да, хозяин», — произнесла Элеонора тихим голосом, сжимая в руке ледяное серебро. Она знала —Филипп опасен, но именно эта опасность манила ее сильнее, чем вся любовь Итана.
В этот самый миг небо над Уитби, наконец, прорвалось и ливень обрушился на город сплошной стеной.
Ада Феррон
#мистика #готика #исторический_роман #атмосферно #сильная_героиня #средневековье #тайны_прошлого