Жизнь Ирины и Светланы отличалась не только пятью годами разницы в возрасте, но и самой сутью. Они были сестрами по матери, но разные отцы передали им не только черты лица, но и характеры.
Светлана, старшая, была очень тихой. Доброта в ней была не качеством, а диагнозом — хроническим, неизлечимым. Она не умела говорить «нет», это слово просто отсутствовало в ее личном словаре, будто его вырвали с корнем в детстве. Она была из тех, на чьем лице даже в гневе проступало желание уладить, угодить, уступить.
Ирина же, младшая, была сгустком энергии, бьющим через край. Ее жизнь напоминала быструю реку — шумную, вспененную, непредсказуемую. Она с пеленок усвоила, что мир не даст тебе ничего просто так, и что свою территорию надо охранять с оскалом. Цену себе она знала и никогда, ни при каких обстоятельствах, не позволяла эту цену сбивать.
В детстве Ира была личным телохранителем Светы. Она, пылкая и взъерошенная, с синяками на коленках, становилась между сестрой и любым, кто пытался сесть Свете на шею. Соседский мальчишка требовал отдать конфету? Ирина выхватывала ее из руки сестры и засовывала тому за шиворот. Подружки просили сделать за них домашнее задание? Ирина врывалась в комнату, сметала тетрадки со стола и кричала тем наглым девчонкам:
— Пошли вон! Сами делайте! Света, да когда ты уже научишься их посылать? Ты что, не видишь, как они тобой пользуются?
Света только вздыхала, поправляла свои тонкие, светлые волосы и бормотала:
— Ирочка, не кричи, пожалуйста. Они же просто попросили… Неудобно же отказывать.
— Неудобно! — передразнивала ее Ирина, закатывая глаза до потолка. — Тебе неудобно, а им удобно! Ты им всю жизнь уроки будешь делать, пока они с пацанами гуляют?
Пророчество сбывалось с пугающей точностью. Так и тянулось: школа, где Света была всеобщей «палочкой-выручалочкой», институт, где она писала курсовые не только за себя, но и за «подружку», у которой вечно болела голова или случалась несчастная любовь.
Потом был брак. Муж, Гена, оказался человеком не злым, но твердо усвоившим, что его тихая жена — это бесконечный ресурс, тихая пристань, где можно отдохнуть после работы, не утруждая себя ни каплей помощи. Родились дети: дочь Наташа и сын Сергей. И вся жизнь Светланы окончательно и бесповоротно легла на алтарь материнства. Она работала на двух работах: днем учителем в школе, вечерами репетиторство. Денег все равно не хватало, детям всегда было мало. Лучшее платье Наташе, новые кроссовки Сереже, поездка в лагерь. Света вставала раньше всех, чтобы приготовить три разных завтрака, потому что Гена ел яичницу, Наташа только творог, а Сережа глазунью, но с колбасой. Она ложилась последней, убравшись и вытерев со стола, за которым целый жень кто-то перекусывал.
Ирина, к тому времени уже прошедшая через развод и построившая небольшой бизнес по пошиву штор, смотрела на это с болезненным раздражением.
— Свет, ты что, в рабстве живешь? — набрасывалась она, заглянув на чашку чая и видя, как сестра, вернувшись с основной работы, тут же начинает готовиться к приходу учеников, одновременно быстро делая домашние дела. — Где твой Генка? Где эти два взрослых лба? Сереге уже шестнадцать, а он носки сам постирать не может?
— Они устают, — тихо оправдывалась Светлана, проводя утюгом по рубашке сына. — У Гены на работе завал, Наташа к экзаменам готовится, нервничает…
— А ты не устаешь? Ты железная? Ты им не мать, а прислуга бесплатная! Они тебя в гроб вгонят!
— Не говори так, — морщилась Светлана. — Они же дети. Их надо поддерживать.
Дети выросли, как и предсказывала Ирина, законченными эгоистами. Наташа, резкая и требовательная, воспринимала материнские жертвы как нечто само собой разумеющееся. Сергей, ленивый и безынициативный, просто отмахивался от матери, как от назойливой мухи. Геннадий, вышедший на пенсию, с головой ушел в телевизор, полностью абстрагировавшись от семейных драм. Попытки Ирины «вразумить» племянников разбивались о стену их высокомерия и вечные упреки Светланы: «Ира, не лезь, ты только хуже делаешь, они же обидятся».
Время, неумолимое и равнодушное, катилось дальше. У Ирины были взрослые сыновья, оба жили далеко. Внуков она видела редко, но эти встречи — шумные, насыщенные, полные подарков, походов в зоопарк и взаимной радости, были для нее праздником. Она была «крутой бабушкой Ирой», которая могла и на роликах прокатиться, и простить разбитую вазу, и рассказать такую историю, что дети визжали от восторга.
У Светланы же внуки появились позднее. Наташа выскочила замуж и почти сразу родила двойняшек — Машу и Стёпу. Молодые жили в тесной однушке, и «проблема» была решена просто: дети практически переехали к бабушке.
Это не было помощью, это была оккупация.
Наташа не спрашивала. Она привозила, точнее сбрасывала детей утром, перед работой, часто даже не заходя в квартиру просто кричала от двери: «Мама, они не завтракали, покорми!», и уезжала.
Света отменяла все свои планы: визит к стоматологу, встречу с подругой, даже простой поход в парикмахерскую, давно превратившийся в несбыточную мечту. Она сидела с внуками. Покупала им еду, одежду, игрушки на свою скромную пенсию и крохотные деньги за репетиторство, которое еще удавалось выкраивать. Гена только ворчал, что дети шумят и мешают ему смотреть телесериалы, и уходил в гараж.
Ира, навещая сестру, сгорала от бессильной ярости. Она видела, как Наташа, забежав вечером забрать детей, усаживалась за стол и, не моргнув глазом, съедала тарелку пельменей, с любовью приготовленных Светланой для внуков. Муж Наташи, Дмитрий, молчаливый и плотный, сразу перся к холодильнику, забирал там, что повкуснее, даже не кивнув в сторону тещи. Они уезжали, увозя уставших, капризных детей, не сказав «спасибо», не предложив денег, не спросив: «Мама, как ты?»
Однажды Ирина застала сцену, от которой у нее в глазах потемнело. Был воскресный день. Света, выглядевшая смертельно уставшей, суетилась на кухне, готовя обед. На диване, развалясь, смотрели телевизор Наташа с мужем. На полу ползали и ссорились из-за машинки Маша и Стёпа.
— Свет, а что это ты такая бледная? — спросила Ирина, снимая пальто.
— Да так, голова немного кружится, — слабо улыбнулась сестра. — Давление, наверное.
— Так приляг! — возмутилась Ирина. — Чего ты стоишь у плиты? Пусть они сами себе поедят приготовят!
Из гостиной донеслось недовольное ворчание Наташи:
— Тетя Ир, не надо опять нервы моей маме трепать. Она нормально себя чувствует. А мы с Димой после ремонта в ванной, мы устали.
Ирина взорвалась. Она шагнула в проем двери, заслонив собой всю кухню.
— После ремонта? — прошипела она так, что даже дети на полу затихли. — А твоя мать, по-твоему, не устала? Она с твоими двойняшками пятый день одна! У нее давление, ты слепая, не видишь? Ты хоть раз спросила, как она? Хоть раз привезла продуктов, хоть копейку дала? А ты, Дима, хоть раз что-то в этой квартире починил, кран поменял? Вы тут как в отеле, где все включено! Приехали, пожрали и уехали!
Наташа покраснела от злости и неожиданности. Дима мрачно поднялся с дивана.
— Это не ваше дело, — холодно сказала Наташа. — Это наша семья. Мама сама рада помочь. Она же бабушка.
— Рада? — Ирина закатила истерический смех. — Посмотри на нее! Она на ногах еле стоит! Она «рада» потому, что не может вам отказать, потому что вы с пеленок ее к этому приучили! Паразиты!
— Ира, прекрати! — раздался слабый, но отчаянный крик Светланы. Она стояла, держась за косяк, белая как полотно. — Уйди, пожалуйста. Не ссорь нас. Наташа, Дима, простите ее, она не хотела…
— Она всегда не хотела! — Наташа фыркнула, хватала детей и куртки. — Вечно она лезет со своими советами! Поехали, Дима. Мама, мы завтра к девяти.
И они уехали. Света заплакала, уткнувшись в кухонное полотенце.
— Зачем ты так… Зачем ты их обидела… Теперь они не приедут, внуков не привезут…
— Да слава Богу! — выкрикнула Ирина, но гнев уже выгорел. — Отдохнешь хоть днем. Тебе это на пользу.
— Мне нужно их видеть… — всхлипывала Светлана. — Они — моя жизнь.
Апофеозом всему стал телефонный звонок поздно вечером. Ирина как раз собиралась спать.
— Ирочка, это я, — голос Светы звучал виновато и натянуто-бодро. — Как дела?
— Нормально. А у тебя что? Голос какой-то...
— Да так… Слушай, а не могла бы ты одолжить мне… пятьдесят тысяч? Подкоплю немного и отдам.
У Ирины сжалось сердце. Света почти никогда не просила денег, зная, что сестра поможет и так, но просить она не могла.
— Тебе на что? — спросила Ирина, уже чувствуя подвох. — На лекарства?
— Нет… Это… не мне, — Света смущенно замолчала.
— А кому? — скрипнула зубами Ира.
— Наташа с Димой… Они новый телевизор присмотрели, с большим экраном. У них не хватает. А у меня, ты знаешь, таких денег нет… Вот я и подумала…
В трубке воцарилась тишина, которую можно было резать ножом. Потом Ирина заговорила. Медленно, отчеканивая каждое слово, будто вбивая гвозди в крышку гроба.
— Позволь уточнить. Твоя работающая дочь с работающим мужем и двумя детьми, которых она сбагривает к тебе каждый день, не задумываясь, что они будут есть, хочет купить новый телевизор. Им не хватает денег. И они, зная, что вы с Геной живете на пенсию и копейки за репетиторство, зная, что ты себе на новое пальто третий год собрать не можешь, зная, что ты стараешься покупать продукты по акции… Они просят у тебя пятьдесят тысяч? И ты, вместо того чтобы послать их куда подальше, звонишь и просишь у меня?
— Ира, они же просят… Неудобно… — залепетала Светлана.
— Неудобно? — заорала Ирина. — Да ты с ума сошла окончательно! А им не неудобно? Ты им в прошлом месяце пять на срочный ремонт машины давала? Вернули? Нет, не вернули! В позапрошлом — семь на какую-то дурацкую кофемашину? Тоже нет! Это не займы, Света! Это просто выкачивание денег! И за этот телевизор они тебе тоже не вернут! Ни копейки!
— Но… Но они обидятся, — пролепетала Светлана, и в ее голосе послышались слезы. — Если я откажу… Они тогда вообще перестанут приезжать, внуков не будут приводить…
— Хоть отдохнешь немного! — язвительно бросила Ирина. — Свет, я тебе эти деньги не дам. Ни за что. Это не помощь, это соучастие в твоем самоубийстве. Я больше не могу на это смотреть.
— Пожалуйста… Я тебе все отдам… Я знаю, что ты не веришь, но они вернут… — голос сестры превратился в жалобный стон.
— Нет, и точка! Обижайся, не разговаривай со мной, но я не дам тебе денег, чтобы твоя хапуга-дочь смотрела телевизор с диагональю в пол стены. Всё. Я кладу трубку.
Она сделала это.. Ей дико хотелось тут же набрать номер Наташи и вылить на наглую племянницу всю накопившуюся за годы желчь, назвать ее последними словами, пригрозить, напугать. Но она взяла себя в руки. Это ничего не даст. Света будет оправдывать дочь, снова станет миротворцем, снова обвинит ее, Ирину, в излишней резкости. И будет продолжать жить так, как жила — в вечной кабале у собственной мягкотелости.
Прошло несколько дней. Света не звонила. Ирина злилась, переживала, но держалась. А потом, в субботу утром, раздался звонок в дверь. На пороге стояла Светлана. Одна, без внуков. Лицо было серым, под глазами огромные синяки усталости, но в глазах… в глазах горел какой-то новый огонек.
— Пустишь? — тихо спросила она.
— Конечно, — Ирина отступила, пропуская сестру внутрь.
Они сели на диван в зале. Света посмотрела в окно, на голые ветки деревьев.
— Я им отказала, — вдруг сказала она. — Наташе с мужем отказала.
Ирина замерла, боясь спугнуть.
— И что?
— Дочь орала. Говорила, что я плохая мать и бабушка, что я жадина, что у меня на старости лет характер испортился. Что они теперь телевизор не купят из-за меня. Что дети будут плакать. Что они теперь… будут приезжать реже.
Последнюю фразу она выговорила с трудом.
— И как ты?
— Сначала мне было страшно и стыдно. Казалось, что я совершила преступление. Потом, когда она уже положила трубку… Понимаешь, Ир, стало спокойно. Не в квартире, там у Гены телевизор орет, как всегда. А внутри меня. Будто назойливая, жужжащая муха, которая сидела у меня в ухе всю жизнь… вылетела.
Она подняла на сестру глаза. В них стояли слезы, но это были уже не слезы жертвы.
— Я, наверное, уже никогда не научусь говорить «нет» так, как ты. Сразу, громко, с матом. Но я… я смогла...
Ирина молча протянула руку. Светлана взяла ее. Ладонь у сестры была холодной и тонкой, как пергамент.
— Они, может, и вправду реже станут приезжать, — прошептала Света.
— Выдержишь? — строго спросила Ирина.
Светлана задумалась. Потом кивнула.
— Попробую. А если не выдержу… ты ведь придешь, да? Накричишь на меня.
— Обязательно накричу, — Ира улыбнулась, и в ее улыбке не было ни капли веселья. — Буду кричать до хрипоты. Пока не протрезвеешь.
Они сидели так долго, держась за руки.