Андрей чувствовал, как телефон в кармане начинает вибрировать, прежде чем зазвучал мотив из «Бременских музыкантов».
Он замер, не глядя на экран. В офисе стояла редкая тишина — между девятым и десятым утра, когда совещания уже закончились, а аврал еще не начался. Вибрация нарастала, словно шмель, попавший в стеклянную банку.
— Опять? — через перегородку просунулась голова коллеги Марины.
Ее взгляд выражал не столько любопытство, сколько профессиональную солидарность.
Андрей кивнул и достал телефон. На экране мигало: «Тесть». Он отправил вызов на голосовую почту, положил аппарат на стол экраном вниз.
Первые звонки начались три недели назад, сразу после того, как Владимир Петрович, тесть Андрея, получил пенсионное удостоверение.
Сначала это были милые, немного ностальгические разговоры. «Представляешь, Андрюша, встал сегодня в шесть, как обычно, а идти-то некуда!»
Но с каждым днем интонация становилась все более пронзительной, а паузы между фразами — тяжелее.
Владимир Петрович всю жизнь проработал главным инженером на мясокомбинате и привык командовать.
В десять утра телефон Андрея снова завибрировал. Мужчина поспешно вышел в коридор.
— Алло, Владимир Петрович.
— Андрей, — голос в трубке звучал приглушенно, словно тесть говорил из глубокого колодца. — Извини, что отвлекаю. Просто голова. Опять эта голова. Как будто тисками сжимают. Давление мерил — в норме. А голова...
— Может, к врачу сходите?
— К какому врачу? — в голосе тестя послышались нотки привычного раздражения. — В поликлинике мой терапевт в декрете, а новый, мальчишка, даже стетоскоп, по-моему, правильно держать не умеет. Он мне: «В вашем возрасте, Владимир Петрович, это естественно». Какой, на фиг, возраст? Мне всего шестьдесят семь!
Андрей прислонился лбом к прохладному стеклу окна. Внизу, на двадцать этажей ниже, копошились машины и люди. Каждый куда-то шел и что-то делал.
— Лена говорила, вы записались в бассейн.
— Бассейн, — фыркнул Владимир Петрович. — Там вода холодная. И народ... Молодежь орет, как ненормальная. Я два раза сходил и больше не хочу. Скучно это всё, Андрей. Пустота.
Они говорили еще пять минут о погоде, о том, что соседка снизу опять включает телевизор на полную громкость, о том, что кот Васька стал совсем ленивым.
Каждую фразу тесть сопровождал глубоким вздохом, который в трубке превращался в шипящий звук.
Когда Андрей вернулся за свой стол, Марина протянула ему чашку со свежим кофе.
— Спасибо, — он принял чашку с чувством вины.
Марина тоже была на пороге пенсии, но говорила об этом с радостью: «Буду внуков нянчить, на даче клубнику выращивать и наконец-то «Войну и мир» дочитаю».
— Он просто не знает, куда себя деть, — сказала она мягко, словно прочитав его мысли. — Вся жизнь — графики, планы, подчиненные. И вдруг — стоп. Тишина. Это страшно.
Андрей кивнул. Он понимал это умом. Но где-то в глубине души копилось раздражение.
Ему было сорок, он держался за свою позицию ведущего аналитика как утопающий за соломинку.
Каждый проект был испытанием, каждый отчет — возможностью доказать, что он еще нужен, еще в строю.
А эти звонки... Они выбивали его из колеи, напоминая о том, что все его старания, в конечном счете, ведут к тому же самому финалу: к пустому столу, к тикающим на кухне часам, к бесконечному ожиданию звонка от собственного зятя.
В одиннадцать телефон снова зазвонил. Андрей посмотрел на него, и ему вдруг захотелось швырнуть аппарат в стену, чтобы вдребезги разлетелись и стекло, и пластик, и это назойливое, требовательное гудение. Он не ответил.
Через минуту пришло сообщение: «Андрей, позвони, когда освободишься. Что-то с сердцем. Колет».
Андрей закрыл глаза. Он представил Владимира Петровича, сидящего в кресле у окна, с телефоном в дрожащей руке.
Представил его лицо и этот взгляд, который Андрей ловил в последнее время за семейным ужином: растерянный, почти детский. Мужчина вздохнул и набрал номер жены.
— Лена, — сказал он, когда она ответила. — Твой отец только что написал, что у него сердце колет.
— Опять? — в голосе Лены прозвучала усталость, знакомая до боли. — Вчера была голова, позавчера — суставы. Врач сказал, это панические атаки. От нечего делать.
— Может, ему просто нужно поговорить? — неожиданно для себя сказал Андрей.
На другом конце провода повисло молчание.
— Я знаю, — тихо ответила Лена. — Я пытаюсь. Но он... Он не со мной разговаривает, понимаешь? Он хочет говорить с тобой, с мужчиной. Как будто я все еще девочка, которая не разбирается в серьезных вещах.
Весь оставшийся день Андрей пытался сосредоточиться на цифрах, графиках, прогнозах.
Однако мысли то и дело возвращались к Владимиру Петровичу. Он вспомнил их первую встречу семь лет назад.
Тогда тесть, еще полный сил, устроил ему настоящий допрос за праздничным столом: о работе, о планах, о взглядах на жизнь.
Андрей, робкий программист, едва не поперхнулся котлетой от напряжения. А потом, когда Лена ушла помогать матери на кухне, Владимир Петрович налил ему коньяку, хлопнул по плечу и сказал:
— Главное, Андрей, чтобы она была счастлива. Остальное приложится.
В тот момент мужчина почувствовал, что только что прошел какое-то важное испытание. В четыре часа телефон снова ожил. Андрей вздохнул и поднес его к уху.
— Алло.
— Андрюшка, — голос Владимира Петровича звучал странно, без обычной жалобной интонации. — Ты очень занят?
— Сейчас более-менее. Что-то случилось?
— Да нет... — тесть замялся. — Просто нашел кое-что. Старые чертежи. Помнишь, я рассказывал, мы в восьмидесятые модернизировали линию по разделке туш? Так вот, я главным конструктором был и сохранил все расчеты.
Андрей удивился. Раньше тесть говорил только о настоящем — о боли, о скуке, о соседях. О прошлом — ни слова.
— И что, интересно смотреть?
— Да я... — Владимир Петрович снова замолчал, и Андрей представил, как он сидит, разглядывая пожелтевшие листы ватмана, испещренные аккуратным чертежным почерком. — Знаешь, я тут сидел, смотрел на эти схемы и вспомнил, как мы ночами работали. Холодильник ломался на главной линии, народ простаивал. Мы с ребятами трое суток не выходили из цеха, пока не починили. Кофе литрами пили, чертежи на ящиках раскладывали... А когда запустили, начальник цеха нам всем по бутылке портвейна выбил. Мы тогда, молодые, были счастливы как дети.
В его голосе послышалась теплота, которой Андрей не слышал с тех самых пор, как тесть ушел с работы.
— Звучит как серьезный проект, — сказал Андрей, отодвигая от себя клавиатуру.
— Серьезный, — оживился Владимир Петрович. — Ты знаешь, мы тогда эффективность на восемнадцать процентов повысили! На всесоюзном совещании доклад делал. В Москву ездил.
Он говорил десять минут, пятнадцать, двадцать. Рассказывал о подшипниках, о конвейерных лентах, о системах охлаждения.
Андрей почти ничего не понимал в технических деталях, но слушал, подпирая голову рукой.
— Извини, я тебя, наверное, загрузил, — внезапно спохватился Владимир Петрович. — Ты на работе.
— Ничего, все в порядке, — ответил Андрей, и к собственному удивлению, обнаружил, что это правда. Раздражение куда-то ушло. — Это, действительно, интересно.
— Да? — в голосе тестя прозвучала легкая надежда. — А знаешь, что я еще нашел? Фото нашего цеха. Хочешь, скину?
— Конечно, скидывайте.
Через минуту на телефон Андрея пришло старое, пожелтевшее фото. На нем группа мужчин в рабочей одежде стояла возле какого-то громадного агрегата.
В центре, молодой, с густой шевелюрой и уверенной улыбкой, стоял Владимир Петрович.
Он опирался рукой на станок. Андрей долго смотрел на фото, а потом написал тестю: «Круто выглядите. Настоящий командир производства».
Ответ пришел почти мгновенно: «Спасибо, сынок». Слово «сынок» застряло где-то в горле у Андрея. Владимир Петрович никогда так его не называл.
Вечером дома, за ужином, Андрей показал фото Лене.
— Смотри, каким твой отец был.
Лена взяла телефон, и глаза ее наполнились слезами.
— Боже, я это фото совсем забыла. Он тогда таким... значительным был. Таким нужным.
— Он и сейчас значительный, — тихо сказал Андрей. — Просто не знает, куда эту значимость приложить.
На следующий день в девять утра телефон снова завибрировал. Андрей посмотрел на экран, приготовившись к очередной жалобе на здоровье.
Но вместо этого пришло сообщение: «Андрей, извини за вчерашние звонки. Не буду больше отвлекать. Хорошего дня».
Андрей положил телефон, но через минуту снова взял в руки и набрал номер.
— Владимир Петрович, доброе утро. Как самочувствие?
— Да нормально, — ответил тесть, и в его голосе снова появились те самые нотки, которые Андрей услышал вчера. — Голова не болит. Я тут подумал... Ты же в компьютерах шаришь. А нет ли таких программ, чтобы чертежи старые в цифровой вид перевести? А то бумага ветшает.
Андрей улыбнулся.
— Конечно, есть. Вечером заеду, покажу. Может, даже сканер вам подберу.
— Вот это дело! — оживился Владимир Петрович. — А знаешь, у меня еще целая папка с рацпредложениями лежит. Мы тогда с ребятами...
Он снова заговорил о работе. Андрей слушал, глядя в окно на просыпающийся город, и думал о том, что, возможно, Владимир Петрович нашел то, что искал — не просто слушателя, а человека, который поможет ему сохранить мост между тем, кем он был, и тем, кем ему предстоит быть.
А Андрей, в свою очередь, понял нечто важное: эти звонки были не вторжением, а призывом о помощи, замаскированным под жалобы.
— Знаете, Владимир Петрович, — перебил он наконец поток технических подробностей. — А ведь ваши наработки могут быть интересны и сейчас. Может, оформить их как методическое пособие? Для молодых специалистов.
На другом конце провода повисла тишина. Такая долгая, что Андрей подумал, не разъединились ли они.
— Ты думаешь? — наконец произнес тесть. — Это... это идея. Спасибо, Андрей. Я подумаю.
Когда разговор закончился, Андрей отложил телефон и посмотрел на часы. До следующего звонка, если он вообще будет, целый час.
И впервые за три недели это время не казалось ему короткой передышкой перед очередным штурмом.
Больше полугода мужчин объединяло общее дело, а потом тесть неожиданно сообщил зятю, что нашел себе работу.
— Буду в школе труды вести! Рядом тут, — произнес он гордо.
И как только Владимир Петрович вышел на работу, его звонки Андрею прекратились.
Зять, глядя на телефон на работе, иногда скучал по жалобам тестя на плохое здоровье.