Телефон зазвонил как раз в тот момент, когда старинные часы в гостиной начали отстукивать последнюю минуту уходящего года. Их глухие удары перекрывались шёпотом гостей, шелестом длинных платьев по паркету и тихим треском поленьев в камине. В доме пахло хвоей, мандариновой кожурой и воском от тонких белых свечей на лестнице. Я сидела в своём кресле у окна, чувствуя, как от стекла тянет морозом, и почти заранее знала, чьё имя увижу на экране.
«Дорогой муж», — мелькнуло внутри с такой усталой иронией, что губы сами сложились в улыбку.
— Да, — ответила я, не вставая.
В трубке сразу послышалось тяжёлое, нервное дыхание, а поверх него — визгливый голос свекрови:
— Говорила же я, говорила, она спит или делает вид! Мы тут мёрзнем, как…
Ветер, завывающий в трубке, прервал её сравнение.
— Открой, Нинка, — голос мужа был сдержанно-ласковый, тот самый, которым он год убаюкивал врачей и нотариусов. — Мы уже у ворот, все в сборе. Гости тоже тянутся. Ты же обещала бал.
Я медленно провела пальцем по подлокотнику кресла, чувствуя под ногтем гладкую полировку дерева, и бросила взгляд на открытую настежь дверь в холл. Там, под хрустальной люстрой, слуги тихо переговаривались, кое-кто уже собирал с подносов пустые бокалы, кто-то поправлял еловые ветки в высоких вазах. Они притихли, когда увидели, как я поднимаю телефон ко рту.
— Включи громкую связь, дорогой, — сказала я ровно. — Я желаю, чтобы все услышали адрес, по которому вам следует отправиться.
В холле наступила такая тишина, будто дом вдруг вымер. Даже полено в камине остановило свой треск. Я слышала только далёкий уличный гул и своё негромкое дыхание.
На том конце зашуршало, щёлкнуло. И вдруг голоса усилились, как будто они стояли не у ворот, а на пороге моей гостиной.
— Что ещё за адрес? — спросила золовка протяжно, с насмешкой. — Нин, не придуривайся, открой калитку, у мамы ноги отнялись уже.
Я посмотрела на свои ладони: аккуратный маникюр, тонкое золотое кольцо. Эти руки они хотели назвать трясущимися, «подозрительными», требующими «наблюдения». Эти руки, по их плану, должны были расписаться под бумагой, где я добровольно отказываюсь от «обременительной собственности».
— Ты включил? — уточнила я у мужа.
— Включил, — сквозь зубы ответил он. — Все тебя слышат. И сторож возле ворот тоже, если это тебя забавляет.
Сторож. При упоминании Петровича я едва заметно усмехнулась. Старик с вечно пахнущей табачным дымом телогрейкой и неожиданно ясными глазами. Год назад именно он нашёл в золу родового дома их семьи обугленный железный ящик. А ещё через неделю исчезло завещание свёкра, которым он когда-то отписал мне этот особняк. Удивительное совпадение, правда?
— Прекрасно, — произнесла я. — Тогда слушайте все.
Я медленно поднялась. Подол моего платья мягко зашуршал по ковру. За спиной тихо ахнула горничная, но я не оглянулась. Подошла к окну. На белом поле перед воротами двигалась тёмная кучка людей: пухлое пальто свекрови, знакомая походка мужа, дети золовки, прыгающие на месте, чтобы согреться.
— Вы находитесь, — начала я, — у дома, который вам не принадлежит и никогда не принадлежал.
Первое слово ещё не успело долететь до конца фразы, как в трубке раздался странный звук — будто мешок с картошкой уронили в сугроб. Потом чей-то вопль:
— Мамочка! Мама!
И голос мужа, резкий, сорвавшийся:
— Держите её! Осторожно!
Я представила, как свекровь, моя стойкая, уверенная в своей неуязвимости свекровь, медленно сползает в снег, как с неё слетает эта непрошибаемая маска хозяйки всего и вся. И почувствовала… не удовольствие, нет. Какое-то холодное, почти пустое облегчение.
— Она притворяется, — прошипела золовка. — Скажи ей, что ты пошутила, Нина. Сейчас же.
Я закрыла глаза. Перед ними всплыла совсем другая картинка: я в домашнем халате за кухонным столом, руки дрожат не от «болезни», а от унижения, напротив — трое незнакомых врачей с одинаково усталыми лицами. Муж разливается соловьём:
«Она не спит ночами, разговаривает сама с собой, путает числа… Представляете, перепутала даты платежей по коммунальным услугам. Мы переживаем. Может, ей лучше в спокойном месте, под присмотром…»
Тогда я почти поверила, что схожу с ума. Почти. Пока юрист — худой, седой, с вечной папкой под мышкой — не положил передо мной копию заключения эксперта, где аккуратным почерком было выведено: «Признаков невменяемости не обнаружено. Оснований для ограничения дееспособности нет». И тихо не сказал, наклонившись к моему уху:
— Не подписывайте ничего, Нина. Они очень торопятся. Слишком.
С тех пор мы с ним стали странным союзом — я, слишком доверчивая по их мнению, и он, слишком наблюдательный по их вкусу. К этому союзу каким-то образом примкнул и Петрович, сторож, который видел больше, чем казалось, и помнил больше, чем удобно.
Я открыла глаза и снова посмотрела за окно. Тёмная кучка у ворот уже суетилась вокруг лежащей в снегу свекрови. Над чёрной крыльчаткой ворот дрожали жёлтые огоньки фонарей, ветер подхватывал снег и швырял им в их лица. В доме было тепло, пахло корицей и вареньем, в зеркальных стёклах дверец буфета отражались золотые огни гирлянды. И всё это — весь этот лоск, музыка, шёпот гостей — стояло на фундаменте из предательства и бумажек с красивыми печатями.
— Нина, — муж вернул меня в настоящие. — Что за глупые фразы? Открой ворота. Маме плохо.
— Вы можете вызвать врачей, — ровно сказала я. — Но заходить в дом вы сегодня не будете. И завтра, и послезавтра — тоже.
— Это наш дом! — выкрикнула золовка так громко, что кто-то из гостей в холле невольно вздрогнул. — Твой муж тут вырос, моя мама тут каждый угол знает, а ты… временная пташка!
Я вспоминала пожар в их старом доме на старой окраине: нелепый, почти праздничный огонь, о котором свекровь рассказывала с какой-то странной нежностью. «Сгорело всё, кроме надежды, что когда-нибудь мы вернём своё, представляешь, Ниночка?» Тогда я думала, что речь о крыше над головой. Потом поняла — о моём особняке, моих счетах, моей жизни.
— Нет, — я тихо выдохнула в трубку. — Временными здесь были вы. Все эти годы.
В гостиной кто-то неловко уронил вилку, металл звякнул о фарфор. Слуги столпились в дверях, делая вид, что им срочно нужно поправить скатерть или свечи. Они тоже ждали, хотя и старались не смотреть на меня прямо.
— Запоминайте адрес, — сказала я чётко. — Сегодня ночью он важнее всего, что вы видите перед собой.
Я назвала улицу и дом. Это было нечто будничное и прозаичное: обычная серая улица в центре, дом с облупившейся штукатуркой. Там, на втором этаже, юрист снял для меня маленький кабинет с двумя креслами, столом и высоким железным шкафом. Там уже лежали все бумаги: копии договоров, заключения специалистов, записи разговоров, которые Петрович делал на свой старенький диктофон, щурясь и тихо хмыкая.
— Там вас ждут, — добавила я. — И сегодня ночью, и завтра утром, и столько, сколько понадобится.
— Кто ждёт? — муж будто захлебнулся. — Ты… ты что натворила?
Я вспомнила, как мы с юристом сидели в том маленьком кабинете среди пыли и старых книг. Как он медленно, по пунктам, объяснял мне:
«Здесь мы закрепим, что никакого права наследования у них нет. Здесь — что попытка признать вас невменяемой была заведомо ложной. А здесь… здесь — их подлинные подписи под документами, которыми они сами отказываются от любых притязаний. Главное — заманить их туда. Добровольно. Пусть сами войдут в тот круг, который рисовали для вас».
Тогда я впервые по-настоящему вдохнула полной грудью. В воздухе маленького кабинета пахло пылью, старой бумагой и свободой.
— Там, — сказала я сейчас в телефон, — место, где каждый получит по заслугам. И по подписи.
Слово «подпись» отчётливо прозвучало в гулкой тишине холла. Я увидела, как у старшего официанта дрогнуло веко, а у молодой горничной по щеке скатилась тонкая струйка пота, хоть в доме было не жарко.
— Ты не смеешь… — начал муж, но я перебила его с неожиданной для себя твёрдостью:
— Год назад вы решили, что я слабее. Что можно объявить меня больной, сжечь прошлое, переписать будущее и войти в этот дом как хозяева. Вы ошиблись адресом. Теперь я просто исправляю эту ошибку.
Я услышала, как кто-то из их компании у ворот тихо выругался, потом — скрип снега под поспешными шагами. Они метались там, за оградой, как когда-то металась я внутри себя, пытаясь понять, когда именно наша семья превратилась в тщательно отрежиссированную осаду.
Теперь сцена была моя. И адрес — тоже.
— Включи громкую связь, дорогой, — повторила я ровно. — Я желаю, чтобы все узнали адрес, по которому вам следует отправиться.
Я услышала, как кто‑то там, за воротами, попытался хихикнуть, но смех захлебнулся на половине звука. Снег жужжал тишиной, как в ватном коконе. В трубке коротко зашуршало — муж, видно, приложил телефон к уху.
— Не надо… — сипло сказал он. — Нина, умоляю, давай без этого, люди же…
— Люди пусть слушают, — отозвалась я и нажала на кнопку громкой связи на настенном телефоне.
Голос мужа разлился по холлу глухим эхом, смешался с шорохом рубашек официантов, перешептываниями гостей и негромким звоном приборов. Я знала, что и с той стороны ворот всё слышно так же хорошо: мой голос, его дыхание, каждое слово.
— Начинаю оглашение, — сказала я, чувствуя, как во мне будто щёлкает какой‑то внутренний переключатель. — Жалоба гражданки К. на попытку лишения её дееспособности и покушение на её жизнь со стороны семьи мужа.
На слове «покушение» на улице раздался странный звук, будто тяжёлый мешок шлёпнулся в снег. Кто‑то вскрикнул:
— Мама! Мама, дыши!
Свекровь. Я даже не подошла к окну — просто знала. Её любимое слово «семья» впервые услышало своё законное продолжение. Организм не выдержал.
Муж торопливо заговорил, захрипел:
— Выключи громкую… как эта штука… Нина, пожалуйста!
Я взяла в руки толстую папку. Бумага пахла сухой пылью и типографской краской, подмешанной к аромату хвои и мандаринов со стола. Ёлочные гирлянды мерцали, отражаясь в лакированном полу, будто всё ещё надеялись, что главный сюрприз вечера будет приятным.
— Цитирую, — сказала я и раскрыла первую страницу. — «Граждане П., совместно действуя по предварительному сговору…»
Тишина в холле стала такой плотной, что я услышала, как у камина треснула полусухая полешка. Муж в трубке зашипел:
— Да замолчи же ты! Дурацкая… кнопка…
Он явно нажимал всё подряд, но звук никуда не делся. Громкая связь продолжала выталкивать мои слова наружу — к тем, кто столпился у ворот, и к тем, кто притих в залах особняка.
— …подделали заключение частной клиники, умышленно выставив меня психически нездоровой, с целью последующего завладения домом, — читала я ровно, чуть громче обычного. — Адрес предполагаемого переселения указали: улица Серая, дом восьмой, областной суд, зал номер третий, а также следственный изолятор по соседнему адресу.
У соседей под окнами кто‑то тихо охнул. Я увидела краем глаза, как наш старый садовник перекрестился и шепнул молодой горничной:
— Вот оно что…
Муж захрипел:
— Нина, хватит, люди смеются…
Но никто не смеялся. В проёмах дверей стояли слуги, за спинами которых топтались гости — в дорогих костюмах, вечерних платьях, с бокалами, которые вдруг стали нелепыми, как ёлочные игрушки в больничной палате. Они слышали каждое слово.
— «Наличие умысла подтверждается следующими доказательствами», — продолжала я. — «Записями разговоров, в которых гражданка П. старшая обсуждает выгодный для неё исход моего предполагаемого лечения…»
Я вспомнила, как Петрович щурился в том кабинете на втором этаже серого дома, медленно перекатывая в пальцах свой диктофон. «Они сами скажут всё, что нам нужно, Нина, — говорил он. — Жадность плохо шепчет, она любит кричать». Сейчас эти крики звучали у меня в руках чёрными строками.
С улицы донёсся вой сирен. Сначала один, потом второй. Он подхватил мои слова, как хор подхватывает голос солиста. Я сделала паузу.
— Это… просто скорая, — пробормотал муж, будто оправдываясь. — Маме плохо… Ты довольна?
Я закрыла глаза и вдохнула. Пахло бензином, холодным воздухом, перегоревшими лампочками гирлянды, которые не выдержали перепада напряжения. И свободой — терпкой, как свежезаваренный крепкий чай.
— Я вызывала скорую, когда подписывала заявление, — сказала я честно. — И полицейских тоже. Адрес тот же: улица Серая, дом восьмой. Им туда каждый день, вам — по праздникам. Так что привыкайте.
За окном заскрипели тормоза. Фары прорезали снег, вспыхнули синие огни. Гости в холле переглянулись. Одна из соседок, та, что всегда улыбалась свекрови слишком подробно, шепнула:
— А помните, как они у той вдовы дом выкупили? За смешные деньги… Говорила я, неспроста всё…
Слуги будто ожили. Молодая горничная вслух добавила:
— И нотариус тот, лысенький, два раза тайком приезжал. Хозяйка тогда в отъезде была, а они бумаги какие‑то выносили…
Старший официант поправил бабочку и, не глядя на меня, твёрдо сказал:
— Я могу подтвердить время их визитов.
Я не останавливала их. Пусть говорят. Новогодняя ночь сама по себе превратилась в собрание свидетелей.
В ворота ударили. Не громко, настойчиво. Металл тихо звякнул, как цепочка на шее, которую наконец решились расстегнуть.
— Нина! — крикнул муж так, что даже связь захрипела. — Открой! Там мама! Она… ей плохо, ты что, зверь?
Я подошла к окну. Свекровь лежала в снегу, маленькая, сжатая, как выброшенная на холод кукла. Над ней суетились люди в тёплых куртках со знакомыми нашивками. Синий свет мигал на её меховой шапке, делая её похожей на чужую голову.
Рядом остановились ещё две машины — с надписью, которую я выучила наизусть, пока готовила жалобу. Дверцы хлопнули. Муж бросился к калитке, дёрнул её, потом обратился лицом к дому, к высоким окнам, за которыми я стояла.
— Нина, я твой муж! — выкрикнул он. — Я отец твоих детей! Ты не имеешь права…
Я медленно подошла к панели домофона, нажала кнопку открывания калитки. Замок щёлкнул, но створка даже не качнулась — кто‑то с той стороны придерживал её.
— Калитка открыта для стражей порядка, — произнесла я вслух, так, чтобы услышали все. — Для остальных — нет.
Полицейские переглянулись, один из них коротко кивнул мне через камеру, будто мы давно знакомы. Они прошли внутрь, оттеснив мужа. Тот рванулся следом, но его мягко, привычным движением, перехватили за локоть. Не грубо, просто так, как берут под руку человека, который ещё не понял, что роль уже написана.
Где‑то в стороне вспыхнул свет фонарика. Я заметила мужчину в тёмном пальто с маленьким устройством в руке. На него тут же среагировали соседи, кто‑то возмущённо шепнул: «Журналист…». Он, не смущаясь, поднял устройство повыше.
— Итак, мы находимся у ворот знаменитого особняка… — его голос тонкой струйкой прорезал гул голосов. — Сейчас здесь разворачиваются события, которые вряд ли кто‑то ожидал под бой курантов…
Я усмехнулась. Кто‑то ожидал. Я.
В доме часы на камине начали отбивать последние удары уходящего года. Глухие, размеренные, они шли вразрез с криками на улице, с командами полицейских, с возгласами соседей, которые вспоминали старые обиды, как забытые письма в ящике.
— Нина Николаевна, — тихо сказал Петрович, появляясь рядом, будто вырос из пола. Я не удивилась: знала, что он придёт. — Пора.
Он разложил на столе документы. Пахло чернилами, свежей бумагой и корицей от пирога, который так и не разрезали. За окном кто‑то гулко закричал «С Новым годом», салюты разорвали небо зелёными и красными вспышками. Они отражались в стёклах, в моём серебристом платье, в стальных зажимах на папке с делом.
— Здесь вы подтверждаете отказ от совместно нажитого, — негромко напомнил Петрович. — И закрепляете дом за собой, как личное имущество. И… как вы просили, пункт о невозможности вселения третьих лиц без вашего письменного согласия.
Рука дрогнула только один раз — на слове «отказ». Я подумала о фотографиях на лестнице, о детях, которые сейчас спят в доме тёти в другом городе, о новогодних ночах, когда мы вместе смотрели огни из этого самого окна. Потом взяла ручку.
Чернила ложились на бумагу плавно, почти торжественно. Под каждый удар курантов — одна подпись. Под старым годом — наша старая жизнь. Под новым — моя новая.
Когда я поставила последнюю подпись, Петрович аккуратно собрал документы, спрятал в портфель и чуть наклонил голову.
— Свобода редко приходит без счета, — сказал он, словно извиняясь. — Но вы заплатили авансом. Теперь — живите.
Когда он ушёл, дом опустел странно быстро. Гости под разными предлогами покинули особняк, кто‑то, не дожидаясь десерта, кто‑то — не глядя мне в глаза. Слуги, получив от меня короткое «идите по домам», исчезли в служебном крыле, оставив после себя только аккуратно сложенные салфетки и ровные ряды блестящей посуды.
С улицы всё ещё доносились обрывки разговоров, хлопанье дверей, глухие команды. Потом стало тише. Город встречал рассвет нового года.
Я медленно прошла по пустым залам. Хрустел под ногами рассыпавшийся стеклянный шарик, который кто‑то задел в сутолоке. В коридоре слегка пахло дымом от салюта, пробившимся через щели старых рам. В зеркалах отражалась только я — без мужа за спиной, без свекрови с натянутой улыбкой, без бесконечного «мы», которым меня столько лет душили.
У главного входа я остановилась. Металлическая ручка двери была ледяной, как всё, через что мне пришлось пройти. Я открыла дверь, вышла на крыльцо. Небо было бледным, серо‑розовым, таким, каким бывает только ранним зимним утром после слишком шумной ночи.
Ворота по‑прежнему были закрыты. За ними сугробы, следы шин, редкие голоса. Я спустилась по ступеням, чувствуя, как хрустит снег под каблуками. Каждое движение давалось легко, как будто кто‑то наконец снял с моих плеч невидимый груз.
Я подошла к створкам, положила ладони на холодный металл. Этот адрес все годы был для них трофеем, призом, подтверждением их правоты и хитрости. Для меня он стал фронтовой линией.
— Хватит, — сказала я вполголоса.
Замок щёлкнул послушно. Я распахнула ворота настежь. Не для тех, кто всю жизнь стучался в них с требованием, а для самого воздуха, для дороги, для того, что ещё впереди и пока не имеет названия.
Снег медленно падал на дорожку, ведущую от дома к улице, и я вдруг ясно поняла: отныне этот адрес — не клетка и не трофей. Это просто точка на карте, точка, с которой я начинаю идти сама.