Витя лежал на кровати, обложенный подушками, как турецкий паша в изгнании. Его лицо выражало скорбь всего человечества, хотя анализы у него были лучше, чем у космонавтов.
— Галочка, ты только не надрывайся там на грядках. У нас с тобой психосоматическая связь.
Он картинно прижал руку к груди, закатывая глаза к потолку. Я затянула ремень на старой спортивной сумке, внутри которой звякнули пустые банки.
— Ты лопату в землю втыкаешь, а у меня в пояснице стреляет. Прямо простреливает, Галка, до самых пяток.
Пять лет я живу в режиме осторожности, будто хожу по минному полю. Только вместо мин у нас в двушке в Бирюлево лежит «парализованный» муж, который боится сквозняков.
— Вить, я быстро, картошку выкопаю, подсушу и первым рейсом домой.
— Три дня! — Витя трагически вздохнул, не меняя удобной позы. — Три дня я буду здесь один гнить заживо.
В дверном проеме появилась Людочка, наша новая сиделка. Молодая, кровь с молоком, в коротком халатике, который едва прикрывал то, что приличные медработники обычно прячут.
Мы нашли её по объявлению на столбе, где обещали уход за сложными больными. Денег она брала немного, но смотрела на Витю так, будто он был нефтяным магнатом, а не инвалидом первой группы.
— Не волнуйтесь, Галина Борисовна, — пропела Людочка, поправляя бретельку. — Мы с Виктором Петровичем будем делать тибетский массаж мизинцев.
Она улыбнулась, обнажая ровные белые зубы.
— Это открывает чакры и восстанавливает ауру позвоночника, вам нужно отдохнуть, а то вы такая серая.
Я глянула в зеркало в прихожей и увидела там уставшую женщину с мешками под глазами. Волосы стянуты в жидкий хвост, а ведь мне всего сорок два года.
— Галя, ну что ты стоишь? — простонал Витя с кровати. — Иди уже, сердце ноет, когда вижу тебя с тяжелыми сумками.
Фантомные боли совести, понимаешь?
Я подошла к кровати и поцеловала мужа в гладкий, розовый лоб. Мои руки были шершавыми от дешевой бытовой химии и работы на земле.
— Еда в холодильнике, Витюш, на нижней полке, Люда разогреет.
— Иди с богом.
Он слабо махнул рукой, благословляя меня на подвиг. Я вышла в подъезд, где лифт, как всегда, не работал.
Спускаясь с седьмого этажа, я думала о том, что сама во всем виновата. Здоровый мужик поскользнулся на банановой кожуре пять лет назад, и с тех пор не встает.
Врачи руками разводят: «Травма есть, но динамика странная».
На улице летнее пекло плавило асфальт. Я доплелась до остановки и втиснулась в душный автобус, набитый дачниками.
В голове крутилась только одна мысль о картошке. Если не выкопать сейчас, пойдут дожди, и всё сгниет.
Автобус резко дернулся, и меня припечатало к поручню, выбивая воздух из легких. Меня прошибло холодным потом от внезапной догадки.
Ключи от дачного погреба остались в кармане Витиного зимнего пуховика. Я сама их туда положила для сохранности и в суете забыла переложить.
Без них на даче делать нечего, весь инструмент заперт там. Придется возвращаться, иначе поездка потеряет всякий смысл.
Обратная дорога заняла сорок минут, и я бежала от остановки, ругая свою дырявую память. Сердце колотилось где-то в горле от тревоги за мужа.
Как там Витя без меня, вдруг извелся весь? Вдруг давление скакнуло от переживаний, что я уехала?
Я взлетела на седьмой этаж пешком, игнорируя одышку и боль в ногах. Подошла к своей двери и замерла, не в силах вставить ключ в замок.
Из нашей квартиры доносились звуки.
Это были не стоны и не просьбы о помощи. Из-за двери, глухо, но отчетливо, долбила ритмичная музыка.
«Ягода-малинка, оп-оп-оп...»
Я стояла, сжимая ручку сумки так, что ладонь онемела. Может, Людочка включила радио, чтобы развлечь больного?
Но почему так громко, ведь у Вити мигрени от любых резких звуков? Он даже просит меня не греметь ложкой, когда я размешиваю сахар в чашке.
Я осторожно потянула ручку двери на себя. Заперто не было, хотя я точно закрывала на два оборота.
Я вошла в прихожую тихо, стараясь не шуметь. В нос ударил запах жареного мяса и чего-то сладкого, приторного, похожего на дорогие духи.
Музыка гремела из гостиной, заглушая мои шаги. Я сделала шаг, и паркет под ногой предательски скрипнул, но этот звук утонул в басах.
Дверь в комнату была приоткрыта. Я подошла и заглянула в щель, боясь увидеть что-то страшное.
Сумка с банками беззвучно сползла с моего плеча на пол. Звука не было, был только шок, от которого перестают дышать.
Посреди комнаты, сдвинув журнальный столик ногой, стоял мой муж. Тот самый Витя, которого я пять лет мыла в тазике и кормила с ложечки.
Он стоял и танцевал.
Витя держал Людочку за талию крепко, по-хозяйски. Его «парализованные» ноги выписывали кренделя, которым позавидовал бы профессиональный танцор.
Он притопывал, кружился и приседал в такт музыке. Паркет ритмично скрипел под его весом: вии-у, вии-у.
Этот звук я ненавидела все последние годы. Пять лет мы ходили на цыпочках, чтобы не тревожить Витеньку.
Людочка хихикала, запрокидывая голову назад. Её халатик расстегнулся почти полностью, но это её ничуть не смущало.
— Витюша, ну тише ты! — взвизгнула она, когда он особенно лихо крутанул её. — Соседи услышат!
— Да плевать! — гаркнул Витя своим обычным, здоровым басом. — Соседка глухая, а моя Грымза уже в электричке трясется!
Грымза. Это слово ударило меня под дых сильнее, чем если бы он ударил кулаком.
Витя подхватил Людочку на руки легко, как пушинку. Я вспомнила, как надрывала спину, пытаясь перевернуть его, чтобы поменять простыни.
Сейчас его позвоночник был стальным.
— Сейчас эта дура картошку выкопает, привезет, мы часть продадим. — Витя дышал тяжело от возбуждения, а не от боли.
— Я тебе, Людочка, шубу обещал? — Он подмигнул ей. — Куплю, к зиме куплю!
— У неё заначка есть, я видел, куда она конверт прячет. В книге, в томе Достоевского, думает, я не знаю.
— Ой, Витька, ты такой опасный! — Людочка игриво укусила его за ухо. — А если она узнает?
— Да что она узнает? — Витя опустил её на пол и сделал резкий выпад ногой. — Она же у меня лопух, святая простота!
— Пять лет я лежу, как сыр в масле катаюсь. Она на трех работах горбатится, жалеет меня.
Он захохотал громко и раскатисто, наливая себе в стакан тот самый дорогой коньяк для сосудов.
— Знаешь, как удобно? Лежишь, командуешь: «Галя, подай! Галя, у меня депрессия!».
— А она бегает, суетится, чувствует себя нужной. Я ей, можно сказать, смысл жизни даю!
— Без меня она кто? Обычная баба. А со мной — героиня, жена декабриста!
Внутри меня что-то оборвалось, но ярости не было. Вместо неё пришло холодное, кристально чистое понимание ситуации.
Всё, во что я верила, рассыпалось в прах за одну секунду. Мои бессонные ночи, стертые руки и непрожитые годы были напрасны.
Пять лет я хоронила себя заживо рядом с ним. Отказывала себе во всем, чтобы купить ему ортопедический матрас.
Я увидела себя со стороны: стою в коридоре, потная, уставшая, старая. Грымза.
А он — румяный, веселый и абсолютно живой.
— Ну, за искусство! — Витя поднял стакан. — Иди сюда, моя медсестричка, сейчас будем делать укол.
Он не договорил. Я медленно перевела взгляд на стену кухни, которая просматривалась из коридора.
Там, на крючке, висела старая чугунная сковорода. Тяжелая, советская, которой можно было гвозди забивать.
Витя всегда просил её выбросить, говорил, что она портит вид, а я берегла для блинов. Я поняла, что разговоры кончились навсегда.
Выяснять отношения и спрашивать «за что» было бессмысленно. Это был паразит, который вырос до размеров мужика и сожрал мою жизнь.
В голове прояснилось мгновенно. Раз он больной, значит, будем лечить по полной программе, радикальными методами.
Я набрала в грудь побольше воздуха и растянула губы в гримасе безумного ужаса. С грохотом распахнула дверь в комнату.
— ВИТЯ!
Музыка поперхнулась, и Витя подпрыгнул, выронив стакан. Коньяк растекся темной лужей по паркету.
Людочка взвизгнула и попыталась прикрыться подушкой. Муж стоял на одной ноге в позе цапли, его лицо стремительно серело.
— Га... Галя? — просипел он. — Ты же... Ты же на даче...
Я не слушала его лепет. Я выпучила глаза так, что они чуть не вылезли из орбит.
— МАМОЧКИ! ВИТЯ! ЧТО С ТОБОЙ?! ЭТО ЖЕ ОНИ!
Я метнулась на кухню и схватила чугунную рукоять. Она легла в ладонь как влитая, приятной тяжестью вселяя уверенность.
Я вернулась в комнату. Витя пятился к дивану, волоча ногу, вспомнив наконец, что должен хромать.
— Галя, это не то... Я просто разрабатывал... Это гимнастика...
— НЕ ВРИ МНЕ! — я надвигалась на него, поднимая сковородку над головой. — Врач предупреждал!
— Он говорил: «Галина Борисовна, перед самым страшным концом может быть всплеск активности! Это агония мозга!».
Витя уперся спиной в стену, его глаза бегали в поисках выхода. Людочка шмыгнула под стол, спасаясь от развязки.
— Какая агония? Галя, ты чего? Я здоров! Чудо случилось!
— НЕТ! — я перешла на крик, вкладывая в него всю боль за пять лет. — Это предсмертные судороги!
— Мозг сейчас закипит и взорвется! Надо срочно сбить давление!
Я сделала шаг вперед, отрезая ему путь к отступлению.
— Надо тебя вырубить, чтобы спасти!
Витя закрыл голову руками и сполз по обоям, вереща от страха.
— Галя! Не надо! Я всё объясню! Шубу! Я куплю тебе шубу!
— Я СПАСУ ТЕБЯ, ЛЮБИМЫЙ! — прохрипела я, чувствуя, как сила наливает мышцы.
Я с силой опустила чугунную сковороду вниз. 2 часть истории уже тут, скорее читайте!
Если вам понравилось, поставьте лайк и подпишитесь на канал. С вами был Джесси Джеймс.
Все мои истории являются вымыслом.