Ветер срывал с мольберта листы бумаги, разбрасывая их по грязному снегу. Старик в прохудившейся куртке ловил их окоченевшими пальцами, а потом просто махнул рукой и сел на ящик, закрыв лицо. Я шла мимо, закутанная в шарф, торопясь в теплую галерею на открытие. Моя собственная выставка. Первая за пять лет творческого забвения.
— Сто рублей, — хрипло сказал он, не глядя. — Любую. Последний день.
Я остановилась. Не из жалости. Из чего-то другого, глубже и тревожнее — будто видела эту сцену раньше. На мольберте болталась одна картина, маленькая, 30 на 40. Городской пейзаж. Дождь, фонари, отражение в луже. И фигура человека под зонтом, уходящая в туман. Техника — размашистая, нервная, почти агрессивная. Но в одном месте, на том самом зонте, был один-единственный мазок. Совершенно иной. Точный, выверенный, светящийся изнутри ледяным синим светом. Как вспышка памяти. Как подпись.
У меня перехватило дыхание. Я знала этот мазок. Я видела его каждый день семь лет, в мастерской моего учителя и лучшего друга — Арсения. Он называл его «дыханием холода» и говорил, что это его секрет, который он унесёт с собой.
Арсений исчез три года назад.
После скандала, обвинений в плагиате и краха его имени. Я была единственной, кто верил в его невиновность. И единственной, кого он после всего вычеркнул из жизни, не сказав ни слова.
Я протянула старику пятьсот рублей, забрала картину и побежала на вернисаж, прижимая свёрток к груди. Сердце колотилось, как сумасшедшее.
В галерее царил успех. Мои работы — большие, яркие, декоративные абстракции — хорошо продавались. В центре зала, окружённая поклонниками, сияла Маргарита, мой агент и… подруга Арсения в прошлом. Именно она после его падения протянула мне руку: «Талант должен быть замечен. Забудь о нём. Он конченый человек».
Именно она построила мне карьеру. И именно она три дня назад, за бокалом вина, обмолвилась: «Знаешь, странная история. Кое-кто из старых клиентов спрашивал, нет ли у меня случайно ранних работ Сени. Готовы платить бешеные деньги. Жаль, всё сгорело в той мастерской».
Картина под мышкой будто жгла мне кожу. Я прошла в свой кабинет-кладовку в галерее, заперлась и при свете настольной лампы начала изучать её в лупу.
Холст старый, грунтовка характерная, самодельная. Тот самый, который Арсений замешивал по секретному рецепту с яичным желтком. Запах… сквозь краску и время пробивался едва уловимый запах его мастерской: скипидар, масло и чай с бергамотом.
И этот мазок. Его почерк. Не подделать.
Значит, он жив. И пишет. И продаёт свои картины за сто рублей бездомным, пока весь арт-мир считает его пропавшим или мёртвым. Почему?
Логика подсказывала: потому что боится. Но кого? Обвинения в плагиате уже рассыпались, того коллекционера, который обвинял его, давно нет в стране. Осталась только… Маргарита. Которая тогда, в разгар скандала, неожиданно перешла на сторону обвинителя и принесла какие-то «компрометирующие эскизы». Которая после его падения забрала себе всю его клиентскую базу. Которая теперь так заинтересована в его ранних работах.
Холодный ужас стал медленно заполнять меня. Я открыла ноутбук и полезла в архив. В папку «Арсений», которую не открывала годами. Там были фотографии его работ, наши общие проекты, переписка. И среди прочего — сканы тех самых спорных эскизов, из-за которых всё началось. Я никогда не вдавалась в детали, веря ему на слово. А сейчас вгляделась.
И увидела. На углу одного эскиза, в хаосе линий, был маленький, еле заметный водяной знак — логотип графического редактора, который появился на рынке… через год после предполагаемой даты создания рисунка от руки.
Эскиз был подделкой. Цифровой коллаж, распечатанный на состаренной бумаге. А значит, и обвинение было сфабриковано. Кем? Тот коллекционер мог быть просто марионеткой. А настоящим режиссёром…
Я подняла глаза и в тёмном окне увидела отражение своей двери. В щели под ней лежал конверт. Его не было полчаса назад.
В конверте — одна фотография. Я стою у палатки старика и принимаю от него картину. Снято с дальнего расстояния. И записка, напечатанная на принтере: «Лучше бы ты прошла мимо, Алёна. Сожги её. Забудь. Для твоего же блага. Твой друг.»
Дрожь была уже не от страха, а от бешенства. Друг. Так она меня и подписала. Или он? Нет, стиль угрозы был не арсениевский. Он бы написал «пожалуйста». Это был почерк Маргариты.
Я не стала ничего жечь. Я пошла в лабораторию при реставрационном центре, знакомую ещё со студенческих времён, и за крупную сумму попросила сделать полный анализ картины: холст, грунт, краски, дендрохронологию основы. И найти любые скрытые слои.
Пока ждала результатов, вела себя как обычно. Ходила на встречи, улыбалась Маргарите, обсуждала новые контракты. Она стала ко мне внимательнее, щедрее на compliments. И как-то спросила невзначай:
— Слушай, а что это ты тогда, в день вернисажа, так поздно прибежала? И с каким-то свёртком.
— Подарок купила, — соврала я, глядя ей прямо в глаза. — Мужику. Не сложилось.
Она рассмеялась, и в её смехе было облегчение.
Результаты пришли через неделю. Звонок от реставратора был взволнованным:
— Алёна, это что-то невероятное. Под верхним слоем — ещё один. Рентген и ИК-рефлектография показали. Там портрет. Женский. И техника… это же чистый Арсений Волков, его золотой период! И холст… Алёна, деревянная основа — это не просто доска. На ней есть клеймо маленькой мастерской, которая сгорела дотла в тот самый день, когда он исчез. Картину пытались уничтожить. Но закрасили. Плохо и поспешно. Это не просто картина. Это улика.
Я сидела в том же кабинете, с теми же анализами и той же фотографией с угрозами. Улика против кого? Против того, кто подделал эскизы? Против того, кто сжёг мастерскую? Против того, кто загнал гения в подполье, чтобы присвоить его наследие, его славу, его будущие миллионы?
План созрел чёткий и холодный, как тот самый синий мазок. Я написала Маргарите смс: «Рита, нужно срочно встретиться. Нашла кое-что горячее. По Арсению. Очень горячее. Приходи завтра в галерею, к открытию. Одной.»
Она пришла первой, как я и рассчитывала. В пустую галерею, где на стенах висели только мои работы и царила тишина.
— Ну? — её глаза блестели не от волнения, а от алчности. — Что там?
Я молча поставила перед ней на стол картину. Ту самую. В рамке под стеклом.
Она взглянула и замерла. Побледнела. Но не от узнавания техники — от узнавания сюжета.
— Что это? — её голос стал тонким.
— Это то, что не сгорело, Рита. Портрет. Узнаёшь? Молодая женщина. С татуировкой-бабочкой на ключице.
У неё непроизвольно дрогнула рука, потянувшись к собственной ключице, где под дорогим шёлковым платьем скрывалась точно такая же бабочка. Тату, сделанная двадцать лет назад в юности.
— Это ты, — тихо сказала я. — Его муза. Его любовь. И его главный палач. Он написал тебя в день, когда ты принесла ему те фальшивые эскизы и ультиматум: или он отдаёт тебе права на все свои прошлые и будущие работы, признавая тебя соавтором, или ты уничтожишь его. Он отказался. И тогда ты подожгла мастерскую, забрала то, что успела, а его выставила вором. Ты думала, он сломается, придёт к тебе на коленях. Но он просто исчез. А ты осталась с его именем, которое можно было разбирать на сувениры. И ждала, когда можно будет безопасно продать его уцелевшие работы, которые ты украла. Но одна работа уцелела. Та, что он подарил старому дворнику Ване из соседнего подъезда за то, что тот носил ему дрова. Тот Ваня спился и оказался на улице. И продал её мне.
Она слушала, и её лицо превращалось в жёсткую, красивую маску. Страх ушёл, осталась только злоба.
— Доказательства? — прошипела она. — Твои фантазии против моей репутации. Я тебя сломаю.
— Доказательства, — я кивнула на потолок, где красной точкой светилась камера, — уже не только мои. И лабораторные отчёты — тоже. А ещё — там, за ширмой, нас слышат трое коллекционеров, для которых ты как раз искала «раннего Волкова». Думаю, им будет интересно услышать историю из первых уст. И полиция, которой я уже передала все материалы, тоже не против послушать.
Двери из соседнего зала открылись. Вышли пожилые мужчины в дорогих костюмах — наши общие VIP-клиенты. Их лица были холодны и недоверчивы. За ними — два человека в штатском.
Маргарита огляделась, как загнанный зверь. Её взгляд упал на картину. На её собственное, молодое и любимое лицо, написанное рукой человека, которого она погубила.
— Всё равно… — она сломалась, её голос стал детским и плаксивым. — Всё равно он конченый! Он уже ничего не напишет! Я хотя бы сделала из его имени капитал! Я…
Её отвели. Шумно, со скандалом, но отвели. Галерея опустела. Коллекционеры молча покинули помещение, бросив на меня разочарованные взгляды. Моя карьера здесь тоже была кончена. Но это уже не имело значения.
Я забрала картину и поехала по тому адресу, который нашла в архиве — старый дом в промзоне, где когда-то снимал комнату дворник Ваня. Там теперь жили гастарбайтеры, но старик-консьерж, ковыряющийся у подъезда, вспомнил:
— Ванька-художник? Да он вон, в той богодельне, — махнул он рукой в сторону убогого двухэтажного здания бывшего детсада. — Соцприют, кажется.
Я нашла его в маленькой комнатке на восьмом десятке, с трясущимися руками и ясными, грустными глазами. Он смотрел в окно на панельные коробки.
— Ваня, — сказала я. — Я про Арсения. Я его ученица. Алена.
Он медленно повернулся, долго вглядывался.
— Признал, — хрипло выдавил он. — Он про тебя говорил. «Талантливей меня, — говорил, — только доверчивая». Картину отдал?
Я кивнула, положила свёрток ему на колени.
— Она ваша. Продайте. Денег хватит на хорошую клинику, на заботу.
Он потрогал холст, провёл пальцем по тому самому синему мазку — мазку на своём, когда-то подаренном ему, зонте.
— Не надо денег, — покачал он головой. — Отнеси ему. Он в деревне под Звенигородом. Домик лесника. Пишет. Боится, но пишет. Скажи… скажи, что Ваня простил.
Он написал адрес дрожащей рукой на обрывке газеты.
Дорога заняла три часа. Домик стоял на опушке, засыпанный снегом. Из трубы шёл дымок. Я долго стучала в запертую дверь, пока она не приоткрылась на цепочку. В щели я увидела часть знакомого, но постаревшего на двадцать лет лица, обросшего седой бородой, и испуганные глаза.
— Сеня, — сказала я, и голос мой сорвался. — Это я. И это — твоя картина.
Я подняла её, чтобы он увидел тот самый мазок. Его «дыхание холода». Его подпись.
Дверь медленно открылась. Он стоял в старом свитере, в краске, и смотрел то на картину, то на меня. В его мастерской, точной копии сгоревшей, пахло тем же: скипидар, масло и чай с бергамотом. На мольберте стояла новая работа. Гениальная.
— Я знал, что ты придёшь, — тихо сказал он. — Когда услышал, что она взяла тебя под крыло. Прости, что не предупредил. Боялся за тебя.
— Всё кончено, Сеня, — ответила я, переступая порог. — Она больше не придёт. А я… я больше не та доверчивая ученица. Я художник. И, кажется, у нас с тобой есть один общий, недописанный портрет. Давай допишем его. Вдвоём.
Он молча кивнул. И впервые за три года в его глазах, помимо боли, появился свет. Почти такой же яркий, как тот синий мазок на холсте, который вернул нам обоим не картину. А правду.
А чтобы не потеряться и продолжать общение — жмите «подписаться». Жду вас снова! ❤︎