Первыми её услышали дети.
Не “увидели” и не “нашли” — услышали так, как слышат за стеной чужой разговор: вроде тихо, но слова цепляются за ухо и от этого становится тревожно.
Днём была метель. Не красивая и круглая, а та, что стирает всё до белой плотности и делает мир коротким — от ворот до сарая. Дети прибежали ко мне в дом вчетвером, мокрые по колено, раскрасневшиеся от мороза.
— Там кто-то говорит, — выпалил самый старший.
— Где?
— В сугробе. У дороги. Прямо за забором.
Я хотел списать на ветер: зимой слух обманывается легко. Но дети не выглядели “напуганными сказкой”. Они выглядели растерянными — как от того, что услышали не страшное, а неправильное.
— Что говорит? — спросил я.
Они переглянулись.
— По слогам… — сказал один. — Как будто учится.
Вот это было уже не про ветер. Ветер не учится. Эхо не учится. А здесь была пауза между кусочками слова — осмысленная, как у человека, который пробует повторить.
Я накинул куртку.
— Покажите.
Мы вышли к забору. Метель била в лицо мелкой крупой. За забором у дороги стоял высокий сугроб — такой, который наметает по одной линии, если ветер гонит сутки напролёт.
И оттуда действительно доносилось:
— Ма… ма…
Пауза.
— Ма…
Звук был не громкий. Он был близкий. Как будто кто-то лежит рядом и пытается собрать слово из частей.
Дети зашептались:
— Может, человек замёрз?
Я уже открыл рот — и остановился. Вспомнилось предупреждение, сказанное когда-то стариком из соседнего двора. Тогда оно звучало как странная примета, но теперь легло на ситуацию слишком точно.
— Если в сугробе “разговаривают” — не отвечай. Даже “кто там”. Отвечать — значит кормить.
Я резко повернулся к детям.
— Назад в дом. Быстро.
Я не повышал голос, но сказал так, как говорят “не трогай провод”. Дети послушались. Уже в сенях я повторил главное:
— Никто не отвечает. Никаких слов. Ни шёпотом, ни громко. Даже “кто там”. Поняли?
Они закивали. Но по лицам я понял: кто-то мог успеть сказать хоть что-то по дороге. Дети иногда отвечают автоматически, не понимая, что делают.
Я усадил их ближе к печи, дал чай, занял руки — хлебом, кружками, любыми бытовыми мелочами. Когда руки заняты, человек меньше “проверяет” страх словами.
А сам коротко глянул в окно — не зависая взглядом. Сугроб стоял. Ветер подравнивал его сверху, делая идеальным. Ни движения.
И всё равно изнутри звучало:
— Ма… ма…
К вечеру по домам поползло первое плохое: у женщины с крайнего двора ребёнок выбежал на улицу, потому что “мама зовёт”. А женщина в этот момент была в доме и молча месила тесто. Она сама слышала свой голос снаружи — точно свой, по интонации и дыханию. Но она не выходила и не звала.
Ребёнка успели удержать у порога.
Потом у другого двора кто-то услышал зов по имени — с той же странной разбивкой:
— Ва… ди… ма…
Слова звучали без чувства, без живого тепла. Как запись, которую составляют по кускам.
Люди начали выходить на крыльцо. Сначала — “проверить”. Потом — “ответить”. А потом — сделать шаг в снег.
И вот тут стало ясно, почему это так опасно зимой: в метель один шаг легко превращается в десять. Ты думаешь “гляну и вернусь” — и уже не понимаешь, где твой двор. Белое одинаковое, звук глохнет, голова быстро соглашается на любую подсказку. А тварь как раз и даёт подсказку: знакомый голос.
Я пошёл к старику, который говорил про правило. Он жил один, но у него всегда был порядок и тёплая печь — как у человека, который не паникует по пустякам.
Он открыл не сразу.
— Кто? — спросил из-за двери.
Я на секунду хотел ответить “я”, как обычно, и вовремя остановился.
— Сосед, — сказал я нейтрально. — Из ближнего дома.
Дверь открылась. Старик посмотрел на меня и сразу понял по моему лицу.
— Уже услышали, — сказал он.
— Да. И, кажется, кто-то ответил.
Он кивнул.
— Если ответили — она запомнит тембр. Потом будет звать чужими голосами. И самое худшее — ты не докажешь, что это не ты. Потому что звучать будет правильно.
— Что это вообще? — спросил я.
Старик не рассказывал легенд. Он говорил, как о бытовой угрозе:
— Снег, который учится. В метель голос — самая тёплая вещь. Он к теплу тянется.
— И как остановить?
Старик взял жестяную крышку и ударил по ней ложкой — резко, противно.
— Слышишь? — сказал он. — Звук без смысла. Он не кормит.
Потом достал старый свисток.
— Будем перебивать, — сказал он. — Не словами. Шумом. Ей нужен человеческий голос — слоги, дыхание, мягкость. А мы дадим ей пустой звук.
Мы пошли по дворам. Не толпой и не с криками — наоборот, быстро и по одному-двое. Стучали по железу, коротко свистели, хлопали дверью — не “магически”, а чтобы не дать ей собрать чистый образ голоса.
И всё равно один момент мы почти не успели.
У крайнего двора женщина стояла на крыльце без шапки, как будто ей не холодно. Смотрела в белое и слушала. Это было самое страшное: не паника, а спокойная готовность.
Из метели доносилось:
— И… ди… сю… да…
Старик схватил её за локоть и резко втянул в дом. Она почти не сопротивлялась. Будто решение уже принято не ею, а вместо неё.
Мы закрыли дверь, поставили засов. Старик тут же поставил у порога ведро — так, чтобы нельзя было открыть дверь бесшумно и “на автомате”.
— Теперь слушай, — сказал он мне. — Если она выучила чей-то голос, остаётся одно: лишить этот голос доверия.
— Как?
— Никто не отвечает на зов. Вообще. Услышал имя — не подтверждай. Не кричи “это я”. Не оправдывайся. Тебя будут выманивать твоим же тембром. Самая большая ошибка — начать доказывать словами.
Ночь была длинной. Снаружи то и дело слышались слова по слогам:
— От… крой…
— И… ди…
— Ма… ма…
Один раз я услышал своё имя — слишком близко и слишком верно. Внутри поднялась необходимость ответить, почти физическая: если не ответишь — будто случится что-то хуже. Именно на это она и рассчитывает.
Я молчал. Старик перебивал шумом — стук, свист, железо. Без смысла, без “кормления”.
К утру голос стал ломаться. Паузы удлинились. Слоги начали рассыпаться:
— Ма… м…
— И… д…
Как будто ученик забыл урок.
Когда рассвело, мы вышли.
Сугроб у дороги стал ниже. Ветер подровнял его, но теперь он выглядел не “идеальным”, а пустым. Внутри виднелась полость, как будто часть снега выдуло изнутри.
Никаких следов. Никаких тел. Ничего “жёсткого”. Только тонкая ледяная плёнка на поверхности — как оболочка, которую оставляют после себя те, кто что-то “собирал”.
Старик тронул плёнку палкой.
— Всё, — сказал он. — Учёба кончилась. На сегодня.
— Она ушла?
— Она не уходит, — ответил он. — Она ждёт следующую метель. Ей нужен материал. Людские голоса.
Я вернулся домой. Дети спали. Я проверил засов и поставил у двери табурет — не как баррикаду, а как напоминание себе: дверь нельзя открыть “во сне”.
Через несколько дней жизнь вернулась. Люди снова спорили, ругались, смеялись. Но в метель в деревне стало тише: никто не кричал на улицу и не отвечал из-за двери, даже если слышал знакомый голос.
Иногда, когда ветер шуршит особенно похоже на слоги, мне кажется, что из сугроба снова доносится:
— Ма… ма…
Я молчу.
Потому что самое страшное в этой твари не то, что она может подойти.
Самое страшное — что она учится на тебе. И каждый ответ делает её умнее.
Все персонажи и события вымышлены, совпадения случайны.
Так же вы можете подписаться на мой Рутуб канал: https://rutube.ru/u/dmitryray/
Или поддержать меня на Бусти: https://boosty.to/dmitry_ray
#страшныеистории #мистика #монстры #зима