Светлана стояла у окна, сжимая в руке кружку с остывшим кофе. За стеклом кружились первые осенние листья, но она их не видела.
Из гостиной доносился смех — смеялась Людмила Петровна, её свекровь. Смеялась как-то особенно звонко, почти по-девичьи, и этот звук резал Светлану по живому.
«Сорок восемь лет, — мысленно повторяла она. — Боже, сорок восемь лет! О чем она думала?»
Она повернулась и украдкой посмотрела в гостиную. Людмила Петровна сидела на диване, положив руку на едва заметный пока ещё животик.
Рядом сидел Игорь, её муж, и с какой-то смесью растерянности и восторга водил ладонью по спине матери. От этой картины в горле у Светланы встал ком.
— Игорек, представь, — говорила женщина, — он будет ходить в ту же школу, что и ты когда-то. Мы с ним пройдемся по тем же улицам...
— Мам, успокойся, — Игорь улыбался, но в уголках его глаз читалась усталость. — Ещё семь месяцев впереди. Тебе беречь себя надо.
Светлана не выдержала и вошла в гостиную, нарочито громко поставив кружку на стол.
— Беречься, конечно, надо, — сказала она, и собственный голос показался ей слишком резким. — В таком-то возрасте беременность — это не шутки. Риски огромные.
Наступила тишина. Людмила Петровна медленно подняла на неё глаза. В её взгляде не было прежней покорности или желания угодить. Было недовольство и почти вызов.
— Спасибо за заботу, Светочка, — произнесла она ровно. — Но мои врачи говорят, что я абсолютно здорова. Возраст — не болезнь.
— Ага, — фыркнула Светлана, опускаясь в кресло напротив. — Только вчера читала статью. После сорока пять на сорок процентов выше риск генетических отклонений, на шестьдесят — осложнений. Цифры, Людмила Петровна, они упрямая вещь.
— Света, хватит. Мы всё это уже обсуждали, — Игорь сжал пальцами переносицу.
— Обсуждали? — её голос задрожал от обиды. — Ты обсуждал это со мной? Или мне, как всегда, просто представили факт? «Мама беременна, будем радоваться!» А кто будет нянчиться, когда она в сорок восемь с бессонницей и радикулитом? Мы? Наши планы на второго ребёнка куда денутся? Или ты думаешь, что я буду возиться и с нашим, и с её?
Людмила Петровна побледнела.
— Я ни у кого ничего не просила, — тихо сказала она. — И не прошу. Я родила и вырастила одного ребёнка самостоятельно, без мужа, справлюсь и со вторым.
— Самостоятельно? — Светлана неприятно рассмеялась. — А кто оплачивал ту самую «уютную однушку», куда вы собирались переезжать до этой новости? Игорь. Кто возил вам продукты, когда вы сломали ногу? Мы. Самостоятельность — это красиво звучит только в романах.
Она встала и вышла из комнаты, хлопнув дверью в спальню. За дверью слышались приглушённые голоса: низкий, уговаривающий баритон Игоря и тихий, но твёрдый голос Людмилы Петровны.
Светлана упала на кровать и уткнулась лицом в подушку. Внутри всё горело от стыда и ярости.
Она не хотела быть злой, чёрствой невесткой, но её захлестнуло. Они с Игорем два года пытались завести второго ребёнка.
Каждый месяц — надежда и разочарование. А тут — бац! — свекровь в пременопаузе, и такая удача. Это казалось насмешкой судьбы.
А этот их общий, идиллический восторг! Будто бы Людмила Петровна совершила подвиг.
Конфликт между женщинами тлел неделями, вырываясь наружу мелкими, колкими замечаниями.
Как-то раз Людмила Петровна купила крошечные пинетки и показала их на сыну. Светлана, проходя мимо, бросила:
— Мило. Только вы уверены, что это для новорождённого? Похоже на кукольные. Дети-то в вашем возрасте часто маловесными рождаются.
Людмила Петровна ничего не ответила, просто убрала пинетки в коробку. Но её губы плотно сжались. В другой раз за ужином речь зашла о имени.
— Если мальчик, хочу назвать Марком, — сказала свекровь.
— Марк? — переспросила Светлана, откладывая вилку. — Звучит... старомодно. Да и сочетается странно: Людмила Петровна и Марк. Как будто из разных эпох. Лучше что-то классическое, нейтральное.
— Это мой ребёнок, Светлана, — голос свекрови задрожал. — И я сама решу, как его назвать.
Игорь пытался мирить женщин, но получалось только хуже. Он просил Светлану «быть терпимее», а мать — «не принимать близко к сердцу».
В итоге обе женщины чувствовали, что мужчина их не понимает. Апогеем стала суббота.
Людмила Петровна, вернувшись с женской консультации, сияла. Она разложила на столе снимки УЗИ.
— Смотрите, вот он, мой мальчик! — её глаза заблестели. — Видите, пальчики? Всё в порядке, всё развивается прекрасно.
Светлана взяла один из снимков. Чёрно-белое размытое пятно. Непонятные очертания.
— Да, вижу, — равнодушно сказала она, возвращая снимок. — Хорошо, что патологий не видно. Хотя, на таком раннем сроке ещё мало что можно разглядеть.
Людмила Петровна подняла на неё глаза.
— Почему? — спросила она тихо. — Почему ты так хочешь, чтобы с ним что-то было не так? Что я тебе такого сделала, Светлана?
После ее слов в комнате стало тихо. Игорь застыл с чашкой в руке.
— Я ничего не хочу, — сдавленно произнесла Светлана. — Я просто реалист. В вашем положении надо быть готовой ко всему.
— В моём положении, — повторила Людмила Петровна, медленно вставая. — В моём положении женщина, которая отчаянно хочет этого ребёнка, которая думала, что эта часть жизни для неё навсегда закрыта и которая... которая была так одинока все эти годы, что забыла, что значит быть нужной не по обязанности, а просто так, оказывается под прессом собственной невестки, которая встречает это не как чудо, а как... как катастрофу и как досадную помеху.
Женщина не плакала. Она говорила ровно и страшно искренне.
— Ты боишься, что он отнимет у тебя Игоря? Или твоё время? Или деньги? Так знай: я ни копейки не возьму. И внимания твоего мужа не отниму. Я уеду, рожу, и мы с сыном будем жить своей жизнью. Только оставь меня в покое. Оставь нас в покое.
Людмила Петровна встала и пошла на выход. Светлана стояла, чувствуя, как пол уходит из-под ног.
Все её страхи, все мелкие, уродливые мысли были вытащены на свет и названы своими именами.
— Доволен? — бросила она Игорю и убежала в спальню.
Перелом наступил две недели спустя. Был хмурый октябрьский вечер. Людмила Петровна приехала в гости к сыну и пошла в магазин за гранатовым соком.
Светлана сидела дома, пытаясь читать книгу, но слова расплывались перед глазами.
Раздался звонок в дверь. На пороге стоял незнакомый мужчина, поддерживающий бледную, испуганную Людмилу Петровну.
— Простите, она споткнулась о ступеньку у подъезда, — заговорил он взволнованно. — Упала. Говорит, что беременна, я испугался...
Светлана забыла все обиды. В её мире в тот момент существовала только пошатывающаяся свекровь и живот, в котором билась жизнь.
— На диван! — скомандовала она и громко крикнула. — Игорь! Вызывай "Скорую"!
Она помогла Людмиле Петровне лечь, подложила подушки под ноги и накрыла пледом.
Свекровь молчала, крепко сжимая её руку. В широко раскрытых глазах стоял страх.
— Всё хорошо, всё хорошо, — твердила Светлана, не зная, успокаивает ли она свекровь или себя. — Дышите глубоко.
В больнице были долгие часы ожидания. Игорь метался по коридору. Светлана сидела на жёстком пластиковом стуле, и в голове у неё проносились обрывки мыслей: «Если что-то случится, это я виновата. Все эти недели стресса... мои слова...»
Наконец вышел врач, молодой уставший мужчина.
— Родственники Людмилы Петровны?
Они вскочили.
— Была угроза выкидыша, но ситуация стабилизирована, — сказал врач. — Ребёнок жив, сердцебиение хорошее. У неё ушиб боковой поверхности и сильный испуг. Неделю, может, две придётся провести у нас на сохранении. В её возрасте падения крайне нежелательны, вам нужно быть осторожнее.
Когда им разрешили войти, Людмила Петровна лежала с закрытыми глазами. На фоне больничной простыни она казалась бледной. Светлана осторожно подошла и села на стул рядом.
— Людмила Петровна... — начала она.
Свекровь открыла глаза. В них не было ни упрёка, ни злости. Только усталость и та же, не до конца отпустившая, тревога.
— Он жив, — прошептала она. — Доктор сказал, что все хорошо.
Светлана кивнула, и вдруг с её щеки скатилась слеза. Потом ещё одна. Она не всхлипывала, не рыдала — слёзы просто текли ручьями.
— Простите меня, — вырвалось у неё. — Я... я была ужасна. Я не знаю, что со мной было.
Людмила Петровна медленно повернула голову.
— Ты боялась, — тихо сказала она. — Я тоже боюсь. Каждый день. А когда люди боятся, они иногда говорят и делают страшные вещи.
— Я не боялась за вас — честно призналась Светлана, вытирая лицо. — Я боялась за себя. Мне казалось, что твоё счастье украдёт моё. Это так по-детски, так эгоистично...
— И я была эгоисткой, — вздохнула Людмила Петровна. — Я так погрузилась в свою радость, что не видела, как тебе больно. Игорь говорил... про ваши попытки, о втором ребёнке. Почему ты мне не сказала?
— Стыдно было. И я злилась на вас. Казалось, вам всё легко даётся.
Людмила Петровна протянула руку. Светлана, после мгновения колебаний, взяла её. Ладонь свекрови была теплой и сухой.
— Ничего не бывает легко, деточка. Ни в восемнадцать, ни в сорок восемь. Просто... сейчас это моё чудо. И я хочу, чтобы ты была рядом. Не как невестка по обязанности. А как... как старшая сестра этому малышу. У него ведь, кроме нас, никого не будет.
Светлана сжала её руку. Впервые за много месяцев она взглянула на Людмилу Петровну не как на свекровь, вечного оппонента в борьбе за внимание мужа, а как на беременную женщину, одинокую, сильную, испуганную и безгранично любящую ещё не родившегося сына.
— Будет, — твёрдо сказала Светлана. — Буду я и наши дети. У него будет большая семья. Обещаю.
Они молчали, держась за руки. Впереди были недели сохранения, разговоры с врачами, совместная подготовка к рождению ребёнка.
И Светлана знала, что её колкости и страх остались в прошлом. Казалось, с откровениями ушла вся злость.