Ресторан «Версаль» в этот вечер оправдывал свое название. Хрусталь сверкал, официанты в белых перчатках бесшумно скользили между столами, разливая шампанское, стоимость которого превышала пенсию среднестатистического россиянина.
Зинаида Петровна сидела во главе стола на троне (обычный стул с высокой спинкой ей показался недостаточно величественным). Она была в парче и бархате, увешанная золотом, как новогодняя елка в доме цыганского барона. Гости — дамы в вечерних туалетах и мужчины в смокингах — произносили тосты, восхваляя мудрость и красоту юбилярши.
Антон, затянутый в костюм-тройку, нервно поглядывал на часы.
— А где Алиса? — громко спросила подруга свекрови, женщина с прической «взрыв на макаронной фабрике». — Мы все ждем твою невестку, Зиночка!
— Она… готовится, — важно ответила Зинаида, отпивая из бокала. — Я провела с ней воспитательную беседу. Девочка осознала свои ошибки. Сегодня вы увидите ангела. Скромность, чистота, послушание — вот что я из неё вылепила!
В этот момент массивные дубовые двери ресторана распахнулись.
Сначала послышался шум борьбы. Охрана на входе, привыкшая видеть разное, явно была не готова к такому перформансу.
— Пустите! — раздался звонкий голос. — Я к маменьке! На юбилей!
В зал буквально ворвалось нечто. Охранник, пытавшийся удержать гостью за рукав, брезгливо отдернул руку, увидев пятно извести.
Музыка стихла. Смычок скрипача замер в воздухе. Разговоры оборвались, словно кто-то выключил звук у телевизора.
По паркету, шаркаю резиновыми галошами, к главному столу шла Алиса.
На ней был тот самый синий халат уборщицы, застегнутый на все пуговицы под самое горло. Он висел на ней бесформенным мешком, источая тонкий, но уверенный аромат нафталина и сырой штукатурки. Из-под подола вызывающе торчали серые шерстяные носки, заправленные в галоши, которые при каждом шаге издавали чвакающий звук.
Но главным акцентом был платок. Серый, пуховый, местами лысый от времени. Он был замотан так туго, что торчал только нос и глаза, сияющие фанатичным восторгом. В руках Алиса сжимала сетчатую авоську, в которой сиротливо болтался пакет кефира.
В зале повисла тишина такой плотности, что её можно было резать ножом.
Зинаида Петровна выронила вилку. Звон металла о фарфор прозвучал как выстрел. Лицо свекрови сначала побелело, потом пошло пунцовыми пятнами, гармонируя со скатертью.
— Ты… — прошипела она, задыхаясь. — Ты что вытворила, дрянь? Вон отсюда!
Но Алиса уже была рядом. Она подошла к трону, шаркая подошвами — шорк, шорк, шорк — этот звук эхом разносился по залу.
— Маменька! — громко, на весь ресторан воскликнула она, перекрывая шепот гостей. — Благословите!
Она рухнула на колени (халат позволил сделать это без ущерба для колготок, которых под ним, возможно, и не было) и потянулась целовать руку свекрови. Зинаида отдернула руку, как от огня.
— Вы же сами велели, маменька! — продолжала Алиса, глядя на неё снизу вверх глазами побитой собаки. — Ни сантиметра грешного тела! Ни намека на фигуру! Юбка в пол, руки закрыты, платок на голове! Я всё исполнила точь-в-точь!
Она встала, демонстрируя свой наряд со всех сторон, крутанувшись, как модель на подиуме. Полы халата взметнулись, открыв вид на галоши 43-го размера.
— Никакого разврата, Зинаида Петровна! — вещала Алиса. — Только чистота помыслов и смирение! Я даже в зеркало не смотрелась, чтобы не впасть в грех самолюбования! Всё, как вы учили!
По залу пронесся шепоток. Сначала робкий, потом всё громче.
— Господи, какой кошмар… — прошептала жена мэра. — Это же невестка Зины?
— До чего старуха девку довела… — басил кто-то с соседнего столика. — Вы посмотрите! На себе бриллианты по цене квартиры, а невестка в рванье ходит!— Замордовала совсем, тиранша, — сочувственно качали головами дамы. — Сама в золоте, а невестке даже на платье денег не дает. Галоши! Вы видели галоши? Это же нищета беспросветная!
— А говорит, «воспитала»… Это не воспитание, это концлагерь какой-то.
Зинаида Петровна слышала всё. Каждое слово вбивалось в неё гвоздем. Она видела взгляды гостей — не восхищенные, а полные брезгливости и осуждения. Её репутация «благородной матроны», которую она строила годами, рушилась за секунду, превращаясь в труху. Она стала посмешищем. Городской сумасшедшей, которая морит голодом семью сына.
— Антон! — взвизгнула она, глядя на сына. — Убери её! Сделай что-нибудь!
Но «сладкий пирожочек» Антон сидел, вжав голову в плечи, и старался слиться с обивкой стула. Он был парализован ужасом.
Алиса, тем временем, спокойно пододвинула стул.
— Простите, я немного опоздала, автобус долго ждала, — сообщила она гостям с обезоруживающей улыбкой юродивой. — А такси — это дорого, маменька не велит деньги транжирить.
Она села за стол, поправила платок, чтобы он не лез в тарелку, и взяла со стола жирную ножку кролика.
— С днем рождения, любимая свекровь, — сказала она с полным ртом, глядя прямо в глаза Зинаиде Петровне. — Какой вкусный кролик. А мы-то с Антошей всё каши да каши…
Зинаида схватилась за сердце. Гости окончательно уверились, что в этой семье процветает домашнее насилие. Алиса жевала кролика, сияя «смиренным» взглядом из-под платка. Месть была подана не просто холодной — она была ледяной, как и молчание за столом.