Все началось с сахарницы. Символично, не правда ли? Моя новая жизнь, мое замужество, моя кабала — все это началось с дурацкой фарфоровой сахарницы в горошек, которую Зинаида Павловна, моя свекровь, подарила нам на свадьбу.
— Это семейная реликвия, — сказала она тогда, вручая мне коробку с таким видом, будто передавала ключи от королевской сокровищницы. — От моей бабушки. Пусть стоит у вас на столе и напоминает о том, что семья — это святое. И о традициях.
Я, двадцатитрехлетняя дурочка в белом платье, улыбалась до ушей и благодарила. Я видела в этом жест доброй воли, попытку сблизиться. Антон, мой новоиспеченный муж, обнял маму и сказал: «Спасибо, мам, ты лучшая». А я думала: «Какая милая вещица». Я еще не знала, что этот фарфоровый сосуд станет символом всего, что будет меня душить в последующие два года.
Мы жили в квартире Антона. Вернее, в квартире, которую купили его родители, когда он поступил в институт. «Ваш семейный гнездышко», — как любила говорить Зинаида Павловна. Гнездышко, в котором у меня не было ни своего угла, ни своего голоса, ни своих правил.
Зинаида Павловна жила в том же районе, в пятнадцати минутах ходьбы. У нее была запасная ключ от нашей квартиры. «На всякий случай, — пояснила она. — Вдруг пожар или вы забудете ключи». Этот «всякий случай» наступал каждый день, иногда по два раза.
Она приходила без звонка. Я могла выйти из душа, завернутая в полотенце, и застать ее на кухне, переставляющую банки в шкафу «более логичным образом».
— Настенька, ты же не обидишься? У тебя тут такой бардак, я просто хочу помочь. Ты молодая, неопытная, не умеешь еще по-хозяйски.
Она проверяла содержимое нашего холодильника, делая заметки на листочке, который потом вешала на магнитик: «Молоко заканчивается. Купите сыр «Российский», а не тот плавленый мусор. Антоше нужно больше мяса, он на работе устает».
Она контролировала наши финансы. Антон, инженер на заводе, отдавал ей половину зарплаты «в общий котел на будущее, на ипотеку для вас же». Я работала графическим дизайнером на фрилансе, и мои доходы были нестабильны. Зинаида Павловна требовала отчет о каждом моем заработке.
— Ты должна вносить свою лепту, Настя. Негоже жене сидеть на шее у мужа. Сколько получила за тот логотип? Пять тысяч? И куда они делись?
Они «девались» на продукты, на коммуналку, на мою одежду, которую она тут же критиковала («Зачем тебе это яркое тряпье? Выглядишь как попугай»). Я пыталась откладывать понемногу, мечтая о куртке, которую видела в витрине, или о хороших красках для цифровой графики. Но рано или поздно находился «семейный» повод потратить эти деньги: срочный ремонт крана (который вызывал сантехник, рекомендованный Зинаидой Павловной), подарок ее подруге на юбилей («Нам нельзя ударить в грязь лицом») или «взнос» на очередную семейную поездку на дачу к ее родственникам.
Антон… Антон был словно загипнотизирован. Он обожал свою мать. И видел в ее вмешательстве лишь заботу.
— Мама просто хочет нам добра, Настюш. Она одинока, папа давно умер, она вся в нас. Не обижай ее. Она мудрая, жизнь прожила. Послушайся ее в вопросах хозяйства — ей виднее.
Я пыталась говорить с ним. Тихими вечерами, когда мы оставались одни (что случалось редко, потому что Зинаида Павловна любила «заскочить на чаек» и засиживалась до одиннадцати).
— Антон, мне тяжело. Я чувствую, что у нас нет своей жизни. Что мы не семья, а филиал твоей мамы.
— О чем ты? У нас прекрасная семья! Уютная квартира, мама помогает. У других проблем полно, а у нас — мелочи. Расслабься. Родим ребенка — все встанет на свои места, у тебя другие заботы будут.
Ребенок. Это была ее следующая больная тема. Через полгода после свадьбы началось: «Когда уже внуков? Часики-то тикают. Я еще молодая, помогу, воспитаю». Антон поддакивал: «Да, мам, скоро, скоро». А я с ужасом представляла, как Зинаида Павловна будет контролировать мою беременность, роды, воспитание моего же ребенка. Как она будет входить в детскую со своим ключом и перепеленывать младенца «по правильной схеме».
Я начала задыхаться. Буквально. Просыпалась по ночам от кошмаров, в которых стены нашей «уютной» квартиры сжимались, превращаясь в фарфоровые стены той самой сахарницы. А сверху, как крышка, нависало доброжелательное, улыбающееся лицо Зинаиды Павловны.
Мое творчество, моя работа — единственное, что оставалось моим, — тоже начала страдать. Я не могла сосредоточиться, зная, что в любой момент может щелкнуть замок и в квартире появится она. Пропало вдохновение. Клиенты стали замечать, что работы стали «какими-то безжизненными». Один крупный заказчик и вовсе разорвал контракт.
И тогда, в одну из таких бессонных ночей, глядя на потолок и слушая ровное дыхание Антона (он спал сном праведника, уверенного, что в его мире все в порядке), я приняла решение.
Мне нужен побег.
Не скандальный уход с хлопаньем дверью. Не истерика. План. Тихий, продуманный, железный план. Мне нужны были деньги. Собственные, неприкосновенные, о которых никто не знает. И место. Другой город. Новая жизнь.
С этого момента все изменилось. Страх и отчаяние сменились холодной, четкой целеустремленностью. Я проснулась.
Мой план требовал денег. Много денег. На первый и последний месяцы аренды жилья в другом городе, на переезд, на жизнь, пока я не найду постоянную работу. Я прикинула минимальную сумму. Сто тысяч рублей. Казалось, это недостижимая гора.
Но я была полна решимости. Я превратилась в тень, в агента под прикрытием в собственной жизни.
Первым делом я завела новый электронный кошелек на анонимный номер телефона, купленный за наличные в случайном ларьке. Этот телефон — старую «раскладушку» — я прятала в потайном кармане старой сумки, которую никогда не использовала. Он был моей связью с миром свободы.
Я стала брать больше заказов. Не через основные биржи, где платежи шли на карту, которую Антон и Зинаида Павловна считали «семейной». Я нашла несколько мелких форумов, чатов в телеграме, где заказчики часто работали за наличные или переводом на электронные кошельки. Работа была не такой престижной и оплачивалась хуже: дизайн визиток для маленьких кафе, обработка фото для инстаграм-аккаунтов, рисование простеньких иконок. Но это были деньги, которые проходили мимо семейного бюджета.
Я стала экономить на всем. Отказалась от кофе с собой, от новых колготок, от косметики. Говорила Антону, что у меня кризис жанра и заказов мало. Он хмурился: «Надо быть практичнее. Может, на курсы бухгалтеров пойти? Мама говорит, это надежная профессия». Я кивала, делая вид, что обдумываю.
Каждую полученную тысячу я обналичивала в разных терминалах и прятала. Мое тайное место было гениально в своей простоте: старая, потрепанная книга «Война и мир» в толстом переплете, стоявшая на самой верхней полке книжного шкафа в гостиной. Зинаида Павловна терпеть не могла Толстого («Скучища!»), а Антон читал только техническую литературу. Я аккуратно вырезала сердцевину страниц и создала нишу. Туда, в пахнущую старой бумагой и свободой пещеру, ложились хрустящие купюры.
Я вела двойную бухгалтерию. В открытую — скромные доходы, которые уходили на хозяйство. В тайную — растущую сумму в книге и на электронном кошельке. Каждая пятерка, каждая десятка, отложенная туда, была кирпичиком в стене, которая отделяла мое будущее «я» от нынешнего ада.
Естественно, моя новая «бережливость» не ускользнула от зоркого глаза Зинаиды Павловны.
— Настя, что с тобой? — спросила она как-то, застав меня за поеданием простой овсянки на ужин (Антон в командировке, и я позволяла себе такие вольности). — Худеешь что ли? Или денег нет? Антон недодает? Скажи мне, я с ним поговорю!
— Нет-нет, все в порядке, Зинаида Павловна. Просто слежу за фигурой, — соврала я.
— Фигура у тебя и так ничего, — фыркнула она, но в ее глазах загорелся подозрительный огонек. — Только не надо этих глупостей. Мужчинам нравятся женщины с формами. И готовить надо нормально, даже если мужа нет. Привычка.
Она стала следить за мной пристальнее. Я чувствовала ее взгляд на себе, когда проверяла почту, когда чуть дольше задерживалась в ванной с «раскладушкой», проверяя переводы. Мне приходилось быть изворотливее. Я говорила, что иду в библиотеку поработать (и правда шла в антикафе, где за сто рублей в час могла сидеть с ноутбуком в тишине). Говорила, что встретилась с подругой (и шла в парк, чтобы просто посидеть одна, без оценивающих взглядов).
Антон, поглощенный работой и верой в идиллию, которую создавала его мать, ничего не замечал. Вернее, замечал, что я стала тише, замкнутее.
— Ты чего какая-то нервная? — спрашивал он иногда. — Мама говорит, ты ей грубишь. Не надо, Насть. Она же стареет. Будь умнее.
Я смотрела на него — на моего мужа, красивого, доброго, но абсолютно слепого человека — и чувствовала не злость, а бесконечную жалость. И еще большее желание сбежать. Он был не тиран. Он был заложником, как и я. Просто его клетка была позолоченной, и он не видел решеток.
Прошло полгода моей тайной жизни. В книге лежало уже сорок тысяч. Еще двадцать — на электронном кошельке. Я начала потихоньку изучать сайты по аренде в других городах. Выбрала крупный университетский центр в пятистах километрах от нас. Там была работа, относительно дешевое жилье, и главное — не было Зинаиды Павловны.
Я создала новый профиль в соцсетях, под другим именем, и вступила в группы по поиску работы и жилья в том городе. По вечерам, притворяясь, что смотрю сериал, я строила воздушные замки своей будущей жизни: маленькая, но своя квартирка-студия. Свобода выбора, что есть на ужин. Работа, которую я люблю, без отчетов. Никто не войдет без стука.
Я почти перестала бояться. Осторожность стала второй натурой. Я была как шпион, и моя миссия была священна — мое собственное спасение.
Но я недооценила противника. Зинаида Павловна не просто была контролирующей свекровью. Она была охотницей. А у охотницы — нюх на чужой страх, на чужую тайну.
И она учуяла мою.
Роковым стал обычный вторник. Антон уехал в командировку на три дня. Я, окрыленная возможностью побыть одной, решила позволить себе маленькую роскошь. Сделав срочный заказ за пять тысяч (оплата на кошелек), я зашла в кондитерскую и купила кусочек того самого торта «Прага», который обожала, но никогда не покупала, потому что Зинаида Павловна считала его «баловством и пустой тратой денег». Я купила также хорошее каберне — бутылочку, которую можно было выпить за два вечера.
Вернувшись домой, я поставила торт на стол, отрезала себе внушительный кусок, налила вина и села смотреть какой-то глупый ромком. Я чувствовала себя преступницей, наслаждающейся плодами своего труда. И это было блаженно.
Я так расслабилась, что совершила роковую ошибку. Я не положила деньги от заказа сразу в книгу. Конверт с пятью тысячами лежал на тумбочке в спальне. Я планировала убрать его позже.
И конечно, в этот самый момент, когда у меня во рту таял шоколадный крем, щелкнул замок.
В квартиру вошла Зинаида Павловна. С сумкой, полной «полезных» продуктов: банкой соленых огурцов домашнего приготовления, куском «настоящего» деревенского сала и очередной порцией носков для Антона.
Ее острый взгляд сразу упал на торт, на бутылку, на мое довольное лицо.
— Ой, — сказала она ледяным тоном. — Пируешь одна? Антоша-то в дороге, наверное, сухомятку жует.
— Здравствуйте, Зинаида Павловна, — сглотнула я, быстро вставая. — Я… просто решила…
— Вижу, что решила, — она прошла на кухню, поставила сумку на стол и взяла в руки бутылку. — Каберне. Не дешевое. И торт… «Прага». Настенька, откуда деньги? Антон оставил? Так он же в командировку уезжал, я сама ему бутерброды собирала, он не говорил, что оставляет тебе деньги.
Меня бросило в жар. Я почувствовала, как по спине ползут мурашки.
— Это… я накопилa. Мелочь с покупок. Решила себя побаловать.
— Мелочь? — она подняла бровь. — На «Прагу» и каберне? Ты что, копейки из моей же сумки воровала, когда я просила сходить в магазин?
— Нет! Конечно, нет! — воскликнула я, но голос мой дрогнул.
Ее глаза, маленькие, пронзительные, как буравчики, изучали меня. Она видела панику. И для нее это был сигнал.
— Что-то ты не в себе, Настя. Что-то скрываешь. — Она не спускала с меня взгляда, медленно обходя квартиру своим обычным инспекторским шагом. Заглянула в холодильник, в ванную. — Антон звонил? Все в порядке?
— Все в порядке, — прошептала я, молясь, чтобы она не пошла в спальню.
Молитвы не были услышаны. Она направилась туда. Я застыла на месте, парализованная ужасом. Через секунду раздался ее голос, тихий и победный:
— А это что у нас тут?
Я бросилась в спальню. Она стояла у тумбочки и держала в руках конверт с деньгами. Рядом валялась моя сумка, из открытого кармана которой торчала «раскладушка».
— Пять тысяч, — медленно произнесла она, пересчитывая купюры. — И телефон… какой-то старый. Зачем он тебе, Настенька? И откуда деньги? Не от хорошего мужика ли?
— Отдайте! — вырвалось у меня, и я сделала шаг вперед.
Она отпрянула, прижимая конверт к груди, и ее лицо исказилось театральным ужасом.
— Ой, что это? Угрожаешь? Тайные деньги, тайный телефон… Ты что, lovera завела? Или наркотики продаешь? Говори!
— Это мои деньги! Моя работа! — закричала я, теряя контроль. — Отдайте!
— Твои? — она фыркнула. — В нашей семье нет «твоих» и «моих»! Все общее! Ты что, против семьи? Копила, чтобы сбежать? От моего сына? От нашего дома?
Она уже не спрашивала, она констатировала. И в ее глазах горел не гнев, а ликование. Наконец-то она поймала меня с поличным. Наконец-то у нее есть железный аргумент, чтобы выставить меня монстром, предательницей.
— Я… я просто хотела скопить на подарок Антону, — слабо попыталась я соврать в последний раз.
— Не ври! — рявкнула она. — На подарок? И телефон зачем? Чтобы loverу звонить? Я все понимаю. Ты никогда не была ему парой. Ты — холодная, эгоистичная выскочка, которая пользуется его добротой! Я сейчас же ему позвоню!
Она вытащила свой телефон. Я стояла, как истукан, понимая, что все рушится. Мой план, мои мечты, моя тихая подготовка — все летело в тартарары из-за одного момента слабости, из-за одного куска торта.
— Не надо звонить, — тихо сказала я. — Пожалуйста.
— Ага, испугалась! — торжествующе сказала она. — Будешь знать, как от семьи отгораживаться! Я сейчас все Антону расскажу. Пусть знает, на ком женился!
Она набрала номер. Я слышала, как на том конце берут трубку, голос Антона: «Алло, мам?»
— Антош, сынок, — голос Зинаиды Павловна мгновенно стал дрожащим, полным слез. — Приезжай скорее домой. У нас тут… беда. Настя… я не знаю, как и сказать… У нее тайные деньги, какой-то левый телефон… Она на меня набросилась, когда я обнаружила… Я боюсь, сынок, что она связалась с кем-то… или того хуже…
Я не слышала его ответа. Я повернулась и вышла из спальни. Пошла в гостиную, села на диван и уставилась в стену. Во мне не было ничего. Ни страха, ни злости. Пустота. Зинаида Павловна вышла следом, села напротив, не выпуская из рук конверт и телефон. Она смотрела на меня с холодным, удовлетворенным выражением.
— Теперь он все увидит, — сказала она тихо, уже для меня. — Увидит, какая ты на самом деле. И выгонит тебя. И будет благодарить меня до конца своих дней.
Я не ответила. Я думала только об одном: о книге. О «Войне и мире» на верхней полке. Шестьдесят тысяч. Мои шестьдесят тысяч. До цели оставалось совсем немного. Но теперь все было кончено.
Антон примчался через три часа. Он вошел в квартиру бледный, взволнованный.
— Мама! Настя! Что случилось?
Зинаида Павловна бросилась к нему, начала захлебываться слезами и словами. Версия была готова: я — скрытная, возможно, неверная жена, которая копит деньги на неизвестные цели, грублю ей, и вообще, я — опасность для их семьи.
Антон слушал, его лицо становилось все мрачнее. Он смотрел на меня, сидящую в оцепенении.
— Это правда, Настя? — спросил он глухо. — У тебя есть какие-то тайные деньги? Ты… ты что, и правда собиралась сбежать?
Я подняла на него глаза. И в этот момент что-то во мне щелкнуло. Страх ушел. Осталась только усталость и какое-то странное облегчение. Больше не нужно притворяться.
— Да, — сказала я тихо, но четко. — Я копила деньги. Чтобы уехать. Отсюда. От этой жизни. От твоей матери, которая управляет нами, как куклами. От этой квартиры, в которой я не хозяйка, а постоялец. От тебя, который этого не видит и не хочет видеть.
Наступила мертвая тишина. Зинаида Павловна ахнула, прижав ладонь к сердцу. Антон смотрел на меня, будто видел впервые.
— Ты… ты хочешь уйти от меня? — он произнес это с таким неподдельным ужасом и болью, что у меня на мгновение дрогнуло сердце.
— Я хочу жить, Антон. Просто жить. Сама. Принимать решения. Дышать. Я задыхаюсь здесь. Ты этого не замечал? Или тебе было удобно не замечать?
— Как ты можешь! — вскрикнула Зинаида Павловна. — После всего, что мы для тебя сделали! Квартиру дали, кормили, одевали! Неблагодарная!
— Я не просила вас меня одевать! — закричала я в ответ, вскакивая. Впервые за два года я повысила на нее голос. — Я просила только одного — оставить нас в покое! Но вы не можете! Вам нужно все контролировать! Даже нашу постель! Даже наши мысли! Я не ваша кукла, Зинаида Павловна! И не ваша собственность, Антон!
Антон стоял, опустив голову. Он был раздавлен.
— Так чего же ты хочешь? — спросил он, не глядя на меня.
— Я хочу уйти. Сегодня. Сейчас. Отдайте мне мои деньги, и я исчезну из вашей жизни.
— Какие деньги? — фыркнула свекровь. — Какие твои деньги? Это семейные деньги, которые ты украла!
— Мама, — тихо сказал Антон. — Отдай ей конверт.
— Антош!
— ОТДАЙ! — он крикнул так громко, что мы обе вздрогнули.
Зинаида Павловна, бледная, протянула мне конверт. Я взяла его.
— И телефон, — сказала я.
Она выронила «раскладушку» на пол. Я подняла ее.
— И еще, — я подошла к книжному шкафу, подставила стул и сняла с полки тот самый том «Войны и мира». Зинаида Павловна и Антон смотрели, не понимая. Я открыла книгу, достала оттуда пачку денег. — Это тоже мои. Все, что я заработала сама и отложила.
В их глазах было шокированное непонимание. Для них это было как фокус.
— Ты… ты все это время… — начал Антон.
— Да. Все это время я готовилась к побегу. Потому что другого выхода не было. Ты бы меня никогда не отпустил. А она бы никогда не позволила тебе меня защитить.
Я пошла в спальню, взяла свою старую спортивную сумку (подарок еще от родителей) и начала быстро, без эмоций, складывать вещи. Самые необходимые. Документы, ноутбук, зарядки, немного одежды, косметички. Все уместилось в одну сумку и рюкзак.
Когда я вышла в прихожую, они все еще стояли там. Антон прислонился к стене, его лицо было серым. Зинаида Павловна плакала, но теперь это были слезы злости и поражения.
— Ты сожжешь свои крылья, — сказала она мне вслед. — Одна, без мужчины, без поддержки. Вернешься. На коленях. Но мы тебя не примем.
Я надела куртку, обула ботинки. Посмотрела на Антона в последний раз.
— Прощай, Антон. Я тебя… когда-то очень любила. Наверное.
Он не ответил. Он просто смотрел в пол.
Я открыла дверь и вышла. Щелчок замка за моей спиной прозвучал как выстрел. Выстрел, который освободил меня.
Было одиннадцать вечера. Холодно. Я вышла на улицу, сделала глубокий вдох морозного воздуха. И впервые за два года этот воздух не пах затхлостью и фарфором. Он пах свободой. И страхом. Но в основном — свободой.
Первые часы свободы были похожи на опьянение. Я шла по ночным улицам, не чувствуя усталости, с сумкой за плечом. В кармане лежали мои деньги — шестьдесят пять тысяч наличными и еще немного на электронном кошельке. И паспорт. Это было главное.
Я не поехала на вокзал сразу. Это было бы слишком предсказуемо. Я зашла в круглосуточное кафе на другом конце города, заказала чай и села у окна. Мне нужно было прийти в себя и составить план.
Первым делом я вынула «раскладушку» и отправила сообщение на свой основной номер (который, я знала, теперь будет под пристальным вниманием): «Я в безопасности. Не ищите. Прошу оставить меня в покое. Это мое окончательное решение». Потом вынула сим-карту, сломала ее и выбросила в урну. «Раскладушку» оставила в кафе на стуле. Пусть думают, что я ее бросила.
Затем, используя вай-фай кафе, я зашла на сайт бла-бла кар и нашла попутную машину до того самого города, который я присмотрела — Н. Выезд был через три часа, в два ночи. Водитель — женщина лет сорока, ехала на свою свадьбу к сестре. Идеально. Я написала ей, мы быстро договорились. Она была из моего города, но это был риск, на который я шла. Главное — уехать быстро.
Пока ждала, я купила в ближайшем магазине дешевый смартфон на Android и новую сим-карту. Зарегистрировала новый мессенджер, новый почтовый ящик. Старая Настя, жена Антона, осталась в той квартире с фарфоровой сахарницей. Рождалась новая.
В два ночи я села в старенький хэтчбек к Маргарите. Она оказалась веселой, немного взволнованной женщиной.
— Мужчин не люблю в попутчики на дальняк, — сказала она. — С ними страшно. А ты, я смотрю, культурная девочка. Сбегаешь от кого?
— От себя, — честно ответила я.
— Понятное дело, — кивнула она, как будто это было самое обычное объяснение. — Поехали.
Пятьсот километров пролетели как в тумане. Я почти не спала, смотрела в темное окно на мелькающие огни, на встающее зимнее солнце. Страх уступил место странному, ледяному спокойствию. Я сделала это. Я вырвалась.
В Н. мы приехали утром. Маргарита высадила меня у главного вокзала. Мы обнялись, как старые подруги, и разъехались.
Первые три дня я жила в самом дешевом хостеле, в шестиместной женской комнате. Это был шок — общая кухня, очередь в душ, чужие люди. Но это была МОЯ очередь. МОЙ выбор. Я могла выйти на улицу, когда захочу, и меня никто не допрашивал.
Я сразу начала действовать. Поиск работы был приоритетом. Обновила портфолио, разослала резюме во все студии и на биржи. Параллельно искала жилье. Через два дня нашла комнату в коммуналке. Пожилая хозяйка, вдова, сдавала комнату своей умершей сестры. Обстановка была старой, но чистой. Вид из окна — на серый двор-колодец. Но это была МОЯ комната. С ключом. И у хозяйки не было привычки входить без стука.
Когда я впервые закрылась изнутри на ключ в своей комнате, я расплакалась. От счастья. От облегчения. От накопившегося напряжения.
Работа нашлась через неделю. Не в крутой студии, а в небольшом рекламном агентстве, которое делало макеты для местных газет и сайтов. Зарплата — скромная, но стабильная. Мне дали тестовое задание — сделать макет буклета для сети пекарен. Я вложила в него всю свою тоску по нормальной жизни, по простым радостям. Получилось тепло, уютно, по-домашнему. Шеф, мужчина лет пятидесяти по имени Виктор, посмотрел и сказал: «Берем. Чувствуется душа».
Так началась моя новая жизнь. Работа с девяти до шести. Вечером — моя комната, где я могла есть что хочу, смотреть что хочу, молчать или петь. Я купила себе маленький чайник и заваривала чай, когда мне вздумается. Купила простыни с яркими подсолнухами — те, которые Зинаида Павловна назвала бы «цыганскими». На стене повесила постер с картиной Ван Гога — репродукцию, купленную на распродаже.
Первое время было тяжело. Не хватало денег до зарплаты, я питалась в основном макаронами и гречкой. Скучала по… нет, не по Антону и не по той жизни. Скучала по иллюзии стабильности, по теплу чужого тела в постели. Ночами меня мучили кошмары
