Первый звонок еще не прозвенел, а в школе уже царило предуроковое оживление. Я шла по коридору, прижимая к груди стопку свежеотпечатанных тестов по литературе, и думала о том, как сегодня буду разбирать с восьмым «Б» образ Татьяны Лариной. Впереди маячил мой кабинет — 214-й, литература и русский. Я уже мысленно раскладывала на столе учебники, конспекты, включала проектор…
Раздался звук. Не просто звук — оглушительный, резкий, леденящий душу грохот бьющегося стекла. Прямо за дверью моего кабинета.
Я замерла на секунду, потом, забыв о тестах, бросилась вперед. Дверь была приоткрыта. Я распахнула ее и увидела картину, от которой у меня перехватило дыхание.
Окно, большое, панорамное, выходящее во внутренний двор школы, было разбито. Не треснуло, а именно разбито — в центре зияла дыра, от которой во все стороны расходилась паутина трещин. На подоконнике и на линолеуме сверкали груды осколков. А посреди этого хрустального хаоса, спиной ко мне, стоял он.
Артём Рубцов. Ученик 8 «Б». Хулиган, сорвиголова, бич всех учителей и, как ни странно, моя тихая головная боль. Потому что на уроках литературы он никогда не хулиганил. Он просто… отсутствовал. Сидел на последней парте, уткнувшись в телефон, или смотрел в окно таким взглядом, будто видел что-то за горизонтом, недоступное нам, взрослым. И сейчас он стоял, сжав кулаки, его спина была напряжена, как тетива. На полу рядом с его кроссовками валялся увесистый камень, явно принесенный со двора.
— Артём, — выдохнула я, и голос мой прозвучал тише, чем я ожидала.
Он резко обернулся. Его лицо — смуглое, с упрямым подбородком и темными, слишком взрослыми для четырнадцати лет глазами — было искажено какой-то дикой, немой яростью. Но в ту же секунду ярость сменилась испугом, а потом — привычной, нарочитой маской безразличия.
— Вера Михайловна, — буркнул он, опуская глаза.
В коридоре уже слышались шаги и возбужденные голоса. Секунда — и здесь будет директор, завуч, охрана. Я действовала на автомате.
— Возьми вон тот совок и веник у шкафа. Быстро. Убери осколки. Я пока никого не впущу.
Он посмотрел на меня с нескрываемым удивлением, но послушно кивнул. Пока он, скрипя зубами, сгребал стекло, я вышла в коридор и столкнулась с бегущей на шум завучем по воспитательной работе, Аллой Викторовной.
— Вера Михайловна! Что случилось? Окно? Кто?
— Ничего страшного, Алла Викторовна, — сказала я, блокируя собой дверь. — Ученик нечаянно задел мячом. Я уже всё контролирую. Стекло, к сожалению, разбилось. Нужно вызвать мастера. И, пожалуйста, предупредите детей, чтобы не заходили, опасно.
Я сама удивилась своей лживой убедительности. Алла Викторовна, женщина с тревожными глазами и вечной папкой под мышкой, заколебалась.
— Мячом? В семь утра? И кто этот «ученик»?
— Я разберусь, — твердо сказала я. — Обещаю. И доложу. Сейчас главное — безопасность и чтобы уроки не сорвались.
Она постояла еще мгновение, потом, бросив взгляд на приоткрытую дверь и услышав, наверное, звук совка о пол, фыркнула и засеменила дальше, крича кому-то о вызове стекольщика.
Я вернулась в кабинет. Артём уже высыпал осколки в мусорное ведро и теперь смотрел на разбитое окно. Его плечи опустились, вся бравада с него слетела. Он выглядел просто испуганным мальчишкой.
— Спасибо, — пробормотал он, не глядя на меня.
— Не за что, — ответила я. — Потому что это не конец разговора. Садись.
Я указала на стул у своего стола. Он покорно опустился. Я села напротив, отодвинув тесты. Между нами лежал чистый лист бумаги, и на него падал утренний свет, проникающий сквозь разбитое стекло. Свет был какой-то колкий, раздробленный.
— Почему, Артём?
Он пожал плечами, уставился в стол.
— Не знаю. Нервы.
— Нервы от чего? От того, что сегодня понедельник? Или от того, что у тебя опять «неуд» по геометрии? Или от того, что отец опять в ночную смену?
При упоминании отца он вздрогнул, как от удара током. Его глаза метнулись на меня, в них вспыхнула та самая ярость, что была вначале.
— При чем тут мой отец? — прошипел он.
— При том, что я твой классный руководитель уже полгода, Артём. И я вижу. Вижу, что ты приходишь в школу в одной и той же толстовке три дня подряд. Вижу, что домашние задания ты либо не делаешь, либо делаешь кое-как, с ошибками, которых не сделал бы и второклассник. Вижу, что на родительские собрания твой отец ни разу не пришел. И вижу, что ты зол на весь мир. Мне интересно, на кого именно?
Он молчал, сжав губы так, что они побелели. Его пальцы теребили край куртки.
— Он ничего не понимает, — вдруг вырвалось у него, тихо и сдавленно. — Ему только работа важна. Его эти… его грузы, его фуры. Он дома только спит да есть. А мне… — он замолчал, сглотнув ком в горле.
— Тебе что, Артём?
— Мне страшно! — крикнул он вдруг, вскакивая со стула. Его голос сорвался на фальцет. — Понимаете? Страшно! Вчера… вчера позвонили. С работы. Говорят, у него там какая-то поломка, авария чуть не вышла. Он мог… он мог…
Он не договорил, отвернулся к разбитому окну, но я увидела, как его плечи задрожали. И все встало на свои места. Этот камень, эта слепая ярость, направленная на неодушевленное стекло, — это был крик. Крик ужаса мальчика, который боится потерять единственного близкого человека.
Во мне что-то перевернулось. Вся моя учительская принципиальность, все мысли о взыскании ущерба, о вызове отца в школу — все это ушло на второй план. Передо мной был не хулиган, а ребенок, загнанный в угол своим собственным страхом.
Я подошла к нему и осторожно, как пугливого зверька, положила руку ему на плечо.
— Он жив, Артём. Он цел. С ним все в порядке.
— Сейчас да, — прошептал он. — А завтра?
— Завтра будет завтра. Но сегодня он жив. И ты должен ему позвонить. Сказать, что ты его любишь. И что ты волновался.
Артём резко вытер лицо рукавом.
— Он не поймет. Скажет, что я слабак.
— Тогда я ему скажу, — сказала я. — Дай мне его номер.
Он посмотрел на меня с таким изумлением, будто я предложила полететь на Луну.
— Вы… вы позвоните?
— Обязательно. Но сначала давай договоримся. Окно — это твоя ответственность. Ты будешь его оплачивать. Из своих карманных денег, из заработка, если найдешь подработку. Я помогу тебе с этим. Но ты должен будешь отработать каждый рубль. Это будет твой урок. Не только за разбитое стекло. А за то, что не смог найти других слов, кроме камня. Договорились?
Он медленно кивнул. В его глазах появилась тень надежды, смешанная с недоверием.
— А в школу… меня не отчислят?
— Если будешь стараться — нет. Но, Артём, — я присела, чтобы быть с ним на одном уровне. — У страха есть и другие голоса. Например, учеба. Если ты будешь хорошо учиться, у тебя появится уверенность. Будущее. Ты перестанешь чувствовать себя беспомощным. Я буду помогать тебе. После уроков. Бесплатно. Но при одном условии: ты должен стараться. Не для меня. Для себя. И для отца, чтобы он гордился.
Он долго смотрел на меня, будто проверяя на искренность. Потом кивнул еще раз, уже более уверенно.
— Ладно. Попробую.
— Иди умойся, — сказала я, вставая. — Первый урок у вас физратура, я предупрежу учителя, что ты задержишься. А после уроков жду тебя здесь. Принеси учебники по алгебре и русскому. И… Артём.
Он остановился у двери.
— Спасибо, что сказал. Быть честным — это тоже храбрость. Иногда даже большая, чем кинуть камень.
Он ничего не ответил, просто кивнул и вышел, тихо прикрыв за собой дверь.
Я осталась одна в кабинете с разбитым окном, сквозь которое дул холодный осенний ветер. И с осознанием, что только что перешагнула какую-то невидимую черту. Из просто учительницы я превратилась во что-то большее. И было страшно. Но было и правильно.
Достав телефон, я нашла в школьной базе номер Данилы Рубцова, отца Артёма. Сделала глубокий вдох и набрала.
Разговор с Данилой Рубцовым был коротким и напряженным. Голос в трубке звучал устало, с хрипотцой, будто мужчина только что проснулся или, наоборот, не спал сутки.
— Алло? Кто это?
— Здравствуйте, это Вера Михайловна Соколова, классный руководитель вашего сына Артёма.
На том конце провода воцарилась тишина, потом тяжелый вздох.
— Опять что-то натворил? Извините, я на работе, не могу сейчас…
— Нет, подождите, пожалуйста, — поспешно сказала я. — Ничего критичного. Произошел небольшой инцидент в школе, но он уже улажен. Я звоню не для жалобы. Мне нужно с вами встретиться. Лично. Это важно для Артёма.
— Что с ним? — в голосе Данилы прозвучала мгновенная тревога. Это меня обнадежило.
— С ним все в порядке физически. Но есть проблемы… эмоциональные. Ему нужна ваша поддержка. И, возможно, моя помощь. Когда вы сможете подойти в школу? Лучше вечером, после вашей смены.
Он помолчал, что-то бормоча себе под нос, вероятно, сверяясь с графиком.
— Сегодня я освобожусь к восьми. Это не слишком поздно?
— Для меня — нет. Жду вас в кабинете 214.
В тот день я провела уроки на автомате. Образ Татьяны Лариной как-то поблек перед образом живого, страдающего мальчика. Я ловила себя на том, что смотрю на Артёма на его физкультуре (я все же договорилась, что он придет позже, сказав, что он помогает мне). Он играл в баскетбол, мрачный и сосредоточенный, и в его резких, почти яростных бросках читалась вся накопленная агрессия.
После уроков он пришел, как и договаривались. Мы просидели два часа. С алгеброй было худо — пробелы шли еще с шестого класса. С русским — чуть лучше, но грамотность хромала. Я составила для него план, дала упражнения, объяснила, как важно не пытаться объять необъятное, а двигаться маленькими шагами.
— Главное — систематичность, Артём. Хотя бы полчаса, но каждый день. И вопросы задавай, не стесняйся.
Он кивал, делал пометки в тетради. Был собран и серьезен. Я видела, как он старается, как борется с собой, чтобы не бросить все и не уйти.
В семь сорок пять в школе уже было тихо и пусто. Я сидела за своим столом, проверяя тетради, когда в дверь постучали. Негромко, но уверенно.
— Войдите.
Дверь открылась, и в кабинет вошел он. Данила Рубцов. Я ожидала увидеть уставшего, может, неопрятного человека в рабочей одежде. Но передо мной стоял мужчина лет тридцати пяти, высокий, широкоплечий, в чистой темной водолазке и простых, но аккуратных джинсах. Его лицо было усталым, с тенью небритости на щеках, но глаза — такие же темные, как у Артёма, — смотрели внимательно и настороженно. В них читалась та же смесь усталости и внутренней силы.
— Вера Михайловна? Я Данила Рубцов.
— Да, здравствуйте. Проходите, пожалуйста. — Я указала на стул напротив.
Он сел, положив большие, сильные руки с потертыми костяшками на колени. От него пахло свежим воздухом, бензином и чем-то еще, металлическим — запахом дороги и машин.
— Что случилось с Артёмом? В трубке вы сказали… инцидент.
Я рассказала. О разбитом окне. О камне. О его страхе после звонка с работы. Не стала сгущать краски, но и не смягчала. Говорила прямо и честно.
Данила слушал, не перебивая. Его лицо становилось все мрачнее. Когда я закончила, он опустил голову и провел ладонью по лицу.
— Черт. Черт возьми. Я и не знал… Он мне ничего не сказал. Только вчера вечером был какой-то тихий, замкнутый. А я… я утром уехал, даже нормально не поговорил. — Он поднял на меня глаза, и в них было столько вины и беспомощности, что мне стало его жаль. — Я один его воспитываю. Жены нет. Она… ушла, когда Артёму три года было. Считает, что мы с ним — обуза. Я работаю дальнобоем. Раньше бабушка помогала, но она год назад умерла. Я пытаюсь перейти на местные рейсы, но там зарплата в два раза меньше. А нам надо квартиру оплачивать, ему одежду, еду… Кредит еще за машину. Я не могу просто взять и…
Он замолчал, снова уставившись в пол. В его монологе не было жалости к себе. Была лишь констатация тяжелых, неудобных фактов.
— Данила… можно так вас называть? — спросила я мягко. Он кивнул. — Я понимаю. Вы делаете все, что можете. Вы обеспечиваете сына. Но ему нужен не только кров и еда. Ему нужны вы. Ваше внимание. Ваше присутствие. Он в том возрасте, когда мир кажется враждебным, а сам он — никому не нужным. И когда единственный близкий человек постоянно в отъезде, под угрозой… это ломает.
— Что же мне делать? — спросил он с искренним отчаянием. — Бросить работу? Мы тогда на улице окажемся.
— Нет, — сказала я. — Работу бросать не надо. Надо менять подход. Я предложила Артёму заниматься после уроков. Подтянуть учебу. Это даст ему уверенность, цель. И ему нужен график, ритм. Даже когда вас нет, он должен знать, что вы о нем помните. Звоните ему. Каждый день. Не просто «как дела, уроки сделал?». Спрашивайте, что он чувствует. Что его беспокоит. Делитесь (в меру) своими переживаниями. Пусть он знает, что вы не железный робот, а живой человек, который тоже устает и боится, но держится ради него.
Данила смотрел на меня, будто я говорила на иностранном языке.
— А окно… я оплачу, конечно, — сказал он, возвращаясь к конкретике.
— Нет, — возразила я. — Артём будет оплачивать сам. Из своих денег. Я помогу ему найти какую-то легкую подработку — может, помочь кому-то из учителей с компьютером, разнести объявления. Это важно для его самоуважения. Чтобы он понял цену поступкам и цену деньгам. Ваша задача — поддержать его в этом, не взять все на себя.
Он снова молчал, обдумывая. Потом медленно кивнул.
— Вы… вы не похожи на других учителей. Обычно звонят, отчитывают, требуют принять меры. А вы… помогаете.
— Я тоже когда-то была трудным подростком, — улыбнулась я. — И мне повезло с учительницей. Она не оттолкнула. Я просто пытаюсь передать эстафету.
Мы поговорили еще около часа. О школе, об Артёме, о его способностях (я заметила, что у мальчика хорошее пространственное мышление и он быстро схватывает суть, если заинтересован). Данила постепенно размораживался, рассказывал об увлечении сына — тот что-то мастерил из старых радиодеталей, любил что-то чинить. «Руки золотые, как у деда», — с гордостью сказал он.
Когда он встал, чтобы уходить, было уже темно.
— Спасибо вам, Вера Михайловна. Честно. Я… я попробую. Буду звонить. И займусь им.
— Не «займетесь», — поправила я. — Просто будьте рядом. Когда можете. И приводите его на занятия. По вторникам и четвергам, после уроков.
— Приведем, — пообещал он. На пороге он обернулся. — А вы… вы не боитесь? С таким-то хулиганом возиться?
— Знаете, Данила, — сказала я, глядя на осколки, все еще лежащие в ведре. — Иногда самые крепкие стены строятся не из камней, а из доверия. А разбитое окно — это не всегда конец света. Иногда это просто дыра, в которую можно впустить свет.
Он снова кивнул, и в его усталых глазах мелькнула тень улыбки.
— До свидания, Вера Михайловна.
— До свидания.
После его ухода я еще долго сидела в тишине. Ветер с улицы гулял по кабинету, разбрасывая бумажки на столе. Было холодно, но на душе почему-то стало тепло. Я чувствовала, что сделала что-то важное. Не только для Артёма. Может быть, и для себя тоже.
Моя личная жизнь в тот момент представляла собой такое же разбитое окно. Недавно закончились долгие, изматывающие отношения с человеком, который считал мою профессию «социальным служением без перспектив». Я осталась одна в маленькой съемной квартире, с кошкой Маркизой и грузом нереализованных надежд. Школа была моим убежищем, моим миром. И теперь в этот мир ворвалась чужая, незнакомая, но отчаянно нуждающаяся в тепле жизнь.
Я встала, подошла к разбитому окну. Сквозь паутину трещин было видно темное небо и одинокую звезду. Завтра придут стекольщики. Поставят новое стекло. Оно будет чистым, прозрачным, целым. Но я уже знала, что та дыра, что образовалась сегодня утром между мной и Артёмом, а теперь и между мной и его отцом, уже никогда не затянется полностью. И, возможно, это было и к лучшему.
Занятия с Артёмом стали регулярными. По вторникам и четвергам он приходил ко мне в кабинет после уроков. Сначала неохотно, отбывая повинность. Но постепенно, когда стали появляться первые, крошечные успехи — правильно решенная задача, грамотно написанное упражнение, — в его глазах загорелся азарт. Оказалось, он схватывал математическую логику на лету, если отбросить страх и неуверенность. С русским было сложнее — приходилось бороться с врожденной нелюбовью к правилам, но и здесь мы нашли подход: я давала ему переписывать тексты песен его любимых рок-групп, а потом вместе разбирали грамматику. Это его забавляло.
Окно он «отрабатывал». Я договорилась со школьным завхозом, и Артём помогал ему после наших занятий: носил коробки с бумагой, расставлял стулья в актовом зале после мероприятий, чинил сломанные стулья в мастерской (тут пригодились его «золотые руки»). Деньги копились медленно, но он каждый раз с гордостью докладывал о сумме. Я видела, как меняется его осанка, как он уже не шаркает ногами, а идет уверенно.
Данила звонил мне раз в неделю, как мы и договорились. Сначала коротко, сухо: «Как он? Учится?». Потом разговоры стали длиннее. Он рассказывал, что смог перейти на более короткие маршруты, стал чаще бывать дома. Что они с Артёмом по выходным чинят старый велосипед, который нашли на балконе. В его голосе все меньше было усталости и все больше — заинтересованности.
Однажды, в один из четвергов, Артём пришел на занятие мрачнее тучи.
— Что случилось? — спросила я, откладывая учебник.
— Папа сегодня уезжает. На три дня. Рейс срочный, подменил коллегу. — Он бил резинкой по столу. — А у нас завтра должны были в автосервис ехать, посмотреть на разборку двигателя. Он обещал.
— И он не может перенести?
— Не может. Деньги хорошие. — Артём вздохнул. — Я понимаю, конечно. Но… обидно.
Я смотрела на его поникшую спину и вдруг поймала себя на мысли, которая возникла сама собой, безо всякого анализа.
— А что, если я с тобой схожу?
Он поднял голову, глаза округлились от изумления.
— Вы? В автосервис?
— А что такого? — я пожала плечами, хотя внутри все перевернулось от собственной смелости. — Я, конечно, в двигателях не разбираюсь. Но посмотреть — могу. Если, конечно, тебе не будет со мной скучно.
Он смотрел на меня, оценивая. Потом на его лице медленно расплылась улыбка — первая по-настоящему открытая, детская улыбка, которую я у него видела.
— Да вы крутая, Вера Михайловна! Конечно, пойдем! Там Серёга, механик, он все объяснит, он крутой!
Так в пятницу после уроков мы отправились в гаражный кооператив на окраине города. Артём болтал без умолку, пока мы ехали на автобусе, объясняя, чем отличается инжекторный двигатель от карбюраторного. Я слушала, кивала и ловила на себе удивленные взгляды пассажиров: молодая женщина и подросток, оживленно обсуждающие распредвалы.
Серёга, бородатый здоровяк в промасленной спецовке, оказался приятелем Данилы. Он встретил нас у ворот, хитро подмигнул Артёму: «Что, училку привел? Не боишься, что запах бензина ей не понравится?» Но был доброжелателен. Он водил нас по мастерской, показывал разобранные моторы, давал Артёму подержать какие-то детали, объяснял принципы работы. Я стояла в стороне, наблюдая за Артёмом. Его глаза горели. Он задавал умные, толковые вопросы, ловко орудуя инструментами. Это был совсем другой мальчик — не угрюмый хулиган и не запуганный подросток, а увлеченный, компетентный молодой человек, нашедший свою стихию.
На обратном пути, в автобусе, он был на седьмом небе.
— Спасибо, Вера Михайловна. Это был лучший день! Вы не представляете!
— Представляю, — улыбнулась я. — И знаешь что, Артём? У тебя талант. Технический склад ума. Тебе стоит подумать о колледже после девятого. Автослесарь, механик… Это серьезная, нужная профессия. И деньги хорошие. Ты мог бы стать отличным специалистом.
Он засветился изнутри от этих слов.
— Вы думаете?
— Я уверена. Но для этого нужно и дальше хорошо учиться. Хотя бы на «тройки», но стабильно. Чтобы аттестат был. И русский с математикой подтянуть обязательно.
— Подтяну, — твердо пообещал он. Потом помолчал. — А папе… вы тоже так скажете? А то он все про институт твердит. Говорит, надо высшее получать.
— Скажу, — пообещала я. — Но ты и сам ему скажи. Спокойно, аргументированно. Он умный человек, он поймет.
Когда я вышла на своей остановке, было уже темно. Я шла по тихому двору к своему дому, переполненная необычными чувствами. Была усталость, но приятная. Было чувство выполненного долга. И было что-то еще… что-то теплое, связанное с тем, как Артём смотрел на меня, с доверием и благодарностью. Как будто я стала для него не просто училкой, а… значимым взрослым. Почти семьей.
Именно эта мысль заставила меня остановиться. «Семьей». Осторожно, Вера. Не переходи границы. Ты — учительница. Ты помогаешь. Не более.
Но сердце, глупое, одинокое сердце, уже начинало строить мосты там, где, возможно, следовало оставить лишь профессиональные тропинки.
В понедельник Данила вернулся из рейса. Он позвонил мне вечером, не в наш условленный день.
— Вера Михайловна, это Данила. Я только что. Артём все рассказал. Про автосервис. Я… я не знаю, как вас благодарить.
— Не стоит, — сказала я, чувствуя, как от его голоса по спине пробегают мурашки. — Мне и самой было интересно.
— Он не спал всю ночь, мне по телефону взахлеб рассказывал! Вы не представляете, как это для него важно. И… и про колледж он заговорил. Серьезно так. Раньше я и думать не давал, настаивал на институте. А теперь вот сижу, размышляю. Может, он и прав. Руки у него и впрямь золотые. Спасибо, что открыли мне на это глаза.
Мы проговорили почти час. О будущем Артёма, о работе, о жизни. Разговор тек легко, непринужденно. Он смеялся, рассказывая забавный случай из рейса. Я ловила себя на том, что смеюсь вместе с ним, что мне с ним… легко. Как с давним знакомым.
— Знаете, Вера Михайловна, — сказал он перед тем, как попрощаться. — Вы… вы какая-то необыкновенная. Встречаются же такие люди.
— Просто я верю, что каждый ребенок — это не проблема, а возможность, — смущенно ответила я.
— Не только в этом дело, — тихо сказал он и быстро добавил: — Ладно, не буду отвлекать. Еще раз спасибо. До свидания.
«Не только в этом дело». Эти слова звенели у меня в ушах еще долго после разговора. Я пыталась их заглушить голосом разума, но они пробивались сквозь все барьеры, тихим, настойчивым эхом.
А в школе тем временем жизнь шла своим чередом. Артём продолжал заниматься. Его оценки медленно, но верно ползли вверх. С геометрией случился прорыв — он получил первую в своей жизни «четверку» за самостоятельную. Когда я объявила результат, весь класс (который уже знал о наших занятиях и поначалу подтрунивал над Артёмом) разразился аплодисментами. Артём покраснел до корней волос, но в его глазах была такая гордость, что у меня навернулись слезы.
Он перестал быть изгоем. Ребята из класса, видя его упорство и мою поддержку, стали относиться к нему с уважением. Он даже подружился с парой мальчишек из параллельного класса, таких же увлеченных техникой.
Казалось, все налаживается. Мост между нашими мирами — школой, Артёмом, Данилой и мной — был построен и казался прочным. Но я забыла, что под мостами часто бывают опасные течения. И что темные воды личной жизни могут подмыть опоры в самый неожиданный момент.
Это случилось в конце ноября. Холодный, промозглый вечер. Я задержалась в школе, готовясь к открытому уроку. Вышла затемно, около восьми. Путь до дома лежал через небольшой, довольно ухоженный сквер — короткая дорожка, фонари, лавочки. Обычно там было пустынно в такое время.
Я шла, закутавшись в шарф, думая о плане урока, о том, что нужно купить кошке корм, и… о Даниле. Мы стали общаться чаще. Иногда он заезжал за Артёмом после наших занятий, и мы болтали минут десять-пятнадцать у школьного порога. Он рассказывал о своих поездках, я — о школьных новостях.
