### 1. История Алины
Алина была солнечным зайчиком своей деревни. Ее смех был слышен от околицы до покосных лугов. Она могла одним малиновым пирогом поднять настроение всему совету ветеранов. Алина знала каждую тропинку в лесу и каждую ягодную поляну. Она ухаживала за пчелами, и казалось, они жужжали в унисон ее песенкам. Парни из соседних деревень сначала заглядывались на ее русую косу и ясные глаза. Но быстро отступали. Ее жизнерадостность была тотальной и всепоглощающей. Она искренне радовалась первому снегу, проливному дождю и даже сломанному граблям. «Сделаю новые, интереснее!» — говорила она. Для потенциальных женихов эта неиссякаемая энергия была пугающей. Они ждали тихой, спокойной жены у печи. Алина же мечтала снять ролик про танец журавлей на рассвете. Ее мир был полон чудес, а не быта. Один фермер как-то попробовал сделать ей предложение. Но застал ее разговаривающей с филином на старом дубе. Он счел это чудачеством и ушел. Алина лишь улыбнулась и продолжила диалог с ночной птицей. Она не понимала, почему нужно быть грустной, чтобы выйти замуж. Ее сердце было открыто, но его ритм был слишком быстр для деревенских парней. Они искали опору, а она была как ветер — свободная и непредсказуемая. Алина ткала невероятные ковры, вплетая в них лепестки и солнечные лучи. Ее дом был музеем найденных сокровищ: перья, камни причудливой формы, коряги. Говорили, что в ее огороде даже сорняки цветут ярче. Она учила детей делать кораблики из коры и пускать их по ручью. Старики называли ее «деревенской феей». Но феям, как известно, не выходят замуж за обычных людей. Они просто живут, даря радость. Так и Алина, с каждым годом становясь только светлее, оставалась одна в своем доме-мастерской. Ее счастье не требовало пары, оно было самодостаточным. А деревенские парни, женившись на тихих девушках, украдкой смотрели на нее с легкой грустью. Они понимали, что выбрали покой, но променяли его на солнце.
### 2. История Василисы
Василиса могла перепить любого мужика на свадьбе и сплясать так, что пол дрожал. Ее шутки были остры, а помощь — безотказна. Она одна управлялась с трактором и могла починить забор голыми руками. Девушка с огненными волосами и веснушками была душой всех посиделок. Но когда заходила речь о сватах, в доме воцарялась тишина. Мужики побаивались ее силы, как физической, так и внутренней. Василиса не позволяла собой помыкать и всегда говорила правду в глаза. Один раз она вытащила за шиворот из реки подравшихся парней, отчитав как мальчишек. После этого ее стали уважать еще больше, но как «своего парня». Ее жизнерадостность была грубоватой и прямой, без жеманства. Она хохотала до слез, шутила над собой и над другими. Девушки из округи советовались с ней, как постоять за себя. Но сама Василиса в роли невесты казалась немыслимой. Кто сможет быть главным в доме с такой женой? Этот вопрос витал в воздухе. Один вдовец, человек суровый, попытался подойти к ней серьезно. Но Василиса, вместо того чтобы потупить взор, предложила ему помериться силой в перетягивании каната. Он, смущенно отказав, больше не возвращался к этой теме. Она не грустила, а лишь отряхнула руки. Ее радость рождалась из чувства полной самоценности. Она не нуждалась в подтверждении своей значимости через замужество. Василиса организовала женскую футбольную команду, которая громила соседние деревни. На ее огороде всегда был самый богатый урожай, потому что она вкладывала в землю всю свою энергию. По вечерам она пела задушевные песни, и вся деревня затихала, слушая. Но эти песни были о воле, а не о тоске по жениху. Молодые девчонки видели в ней пример иной женской доли — сильной и независимой. Матери же качали головами, жалея, что такая хозяйка пропадает. Но Василиса не пропадала. Она жила полной жизнью, по-своему. Ее смех оставался таким же громким и заразительным, а дом — открытым для всех. Она стала легендой, а легенды, как известно, не женятся. Они просто есть, как сила природы, которую нельзя приручить, но можно лишь восхищаться ею.
### 3. История Степаниды
Степанида знала все травы и заговоры. Ее жизнерадостность была тихой, как цветение папоротника. Она улыбалась так, будто знала великий секрет мироздания. Девушка лечила коров от вздутия, а людей — от тоски прекрасным травяным чаем и ласковым словом. К ней шли за советом, за утешением, за странным, но верным предсказанием погоды по полету стрижей. Но боялись взять в жены. Слишком уж она была близка к тайному, к лесному, к древнему. Ее радость была не от мира сего, она исходила из глубины, от самой земли. Степанида разговаривала с рекой и слышала, как растет трава. Парни, приходя к ней, чувствовали себя не мужчинами, а малыми детьми перед всеведущей матерью. Это било по их самолюбию. Один городской приезжий, этнограф, был очарован ею. Он целыми днями записывал ее песни и рецепты. Но когда заикнулся о чувствах, Степанида подарила ему мешочек сушеной мяты. «Для ясности ума», — сказала она и больше не поднимала эту тему. Ее дом пах тысячами трав, и в этом доме ей не было одиноко. Она находила счастье в каждом ростке, каждом прилете птиц. Деревня считала ее немного колдуньей, но доброй. А с колдуньей, даже доброй, связывать судьбу не решались. Было поверье, что ее мужем мог бы быть только леший или водяной. Так, в шутку, люди объясняли ее безбрачие. Степанида лишь усмехалась в ответ, поправляя платок. Она помогала роженицам и провожала стариков в последний путь, оставаясь спокойной и светлой. Ее жизнерадостность была мудрой и принимающей. Она не боялась ни жизни, ни смерти, видя в них единый круг. Как можно взять в жены саму природу? Она была стихией, а не спутницей. Молодые матери подносили ей детей, чтобы она «подула» на них, дала благословение. Она делала это с той же тихой улыбкой. Ее любовь была распределена на весь мир: на кошек, на старые яблони, на грозовые тучи. Для любви к одному конкретному мужчине в ней, казалось, не оставалось места. Или же это место было слишком священно, и никто не решался его занять. Так и жила Степанида-травница, с годами становясь не старухой, а вечной девицей, хранительницей лесных ключей и деревенских секретов. Ее радость была тихой водой, в которой отражалось небо, но в которую никто не осмеливался войти.
### 4. История Глаши
Глаша была лучшей гармонисткой на сто верст вокруг. Ее пальцы выплясывали такие переборы, что ноги сами шли в пляс. Без нее не обходилась ни одна свадьба, хотя на своей она так и не сыграла. Ее жизнерадостность была музыкальной, взрывной, заводной. Она знала все частушки, от старинных до самых что ни на есть острых современных. Глаша могла поднять на ноги и заставить танцевать даже самого угрюмого человека. Но когда гармошка умолкала, наступала тишина. Парни видели в ней невесту для праздника, а не для будней. «С такой веселухой дом не удержать», — говорили их матери. Глаша же отдавала музыке всю свою нежность и страсть. Один раз к ней посватался отчаянный парень из райцентра, тоже музыкант. Но он хотел, чтобы она бросила деревню и ехала с его ансамблем по городам. Глаша отказалась. Ее радость была привязана к этим полям, к этому клубу, к этим людям. Без родной почвы ее музыка теряла душу. После этого отказа про нее и вовсе заговорили как о «не от мира сего». Она продолжала играть на каждой гулянке, сводя с ума парней своим мастерством и улыбкой. Но стоило кому-то подойти поближе с серьезными намерениями, как Глаша словно отгораживалась невидимой стеной. Ее жизнь была партитурой, в которой не было места для дуэта. Она аккомпанировала чужим историям любви, но свою так и не написала. Дом ее был полон инструментов: гармошки, балалайки, даже старинная гусли. Она учила ребятишек, и ее ученики побеждали на областных конкурсах. Вечерами она играла для себя одну, и тогда музыка звучала грустно и задумчиво. Но на людях Глаша всегда была искрой. Ей предлагали руку и сердце вдовцы, надеявшиеся, что музыка скрасит их одиночество. Но Глаша чувствовала, что их тянет не к ней, а к ее таланту, как к лекарству. А она не хотела быть лекарством. Она хотела быть любимой просто так, за то, что она есть. Но этого не происходило. Так и жила Глаша, делясь своим весельем со всей деревней, а возвращаясь в тихий дом, где эхом отзывались только последние аккорды. Ее сердце билось в ритме польки, а большинство мужчин искали сердце, бьющееся в такт медленному вальсу. И потому она оставалась вечной невестой у гармони, с которой была связана прочнее, чем любая брачная уза.
### 5. История Фроси
Фрося была деревенской художницей. Она разрисовывала ставни, ворота, даже колодцы. Ее дом был похож на пряничный теремок, а сарай сиял всеми цветами радуги. Ее жизнерадостность была цветной, как палитра. Фрося видела мир иначе: каждую тучку как персонажа, каждую лужицу как зеркало для неба. Она ходила по деревне с красками и кистями, предлагая «подлечить» потемневший забор. Сначала над ней посмеивались, потом привыкли, а потом стали гордиться. Но замуж не брали. «Ребенок, а не жена», — говорили про нее. Ее мир казался слишком хрупким и непрактичным. Фрося могла простоять три часа, рисуя узор на грибе-дождевике. Один фотограф из города влюбился в нее и ее творчество. Он сделал сотни снимков и ее, и ее рисунков. Предложил переехать в Москву, обещал выставку. Фрося на неделю уехала, а потом вернулась. «Там небо другое, — сказала она. — Его нельзя нарисовать на воротах». Ее радость питалась от корней, от этой конкретной земли. Парни, глядя на ее тонкие руки, держащие кисть, не видели в них силы, способной таскать ведра или месить тесто. Они не понимали, что ее сила была в другом. Фрося расписала внутренность сельского клуба бесплатно, просто потому, что ей было грустно смотреть на голые стены. Дети обожали ее, ведь она превращала любой камень в сказочного героя. Но матери этих детей смотрели на Фросю с жалостью. Ее искусство не приносило денег, а значит, в деревенском понимании, было бесполезным. Один столяр, человек молчаливый, сделал ей росковный мольберт из дуба. Но когда принес, не смог вымолвить ни слова, кроме «держи». Фрося обрадовалась подарку, но не поняла его скрытого смысла. Она приняла его как дань уважения к своему ремеслу, а не как шаг к ухаживанию. Столяр ушел, разочарованный. Так Фрося и осталась жить в своем разноцветном мире, одинокая, но не несчастная. Она писала портреты стариков, и те плакали, видя на холсте свою молодость. Ее радость была даром, который она щедро раздавала. Но этот дар был настолько уникален, что никто не решался взять его в собственность, в пару к своей обыденной жизни. Она стала достопримечательностью, а на достопримечательностях не женятся. Их берегут, ими восхищаются, но живут своей, отдельной жизнью. Фрося же, смешивая краски, находила в их оттенках всех друзей и всю семью, которая ей была нужна.
### 6. История Марины
Марина была самой сильной девушкой в округе. Она могла в одиночку вскинуть тюк сена на телегу или перевернуть лодку. Ее жизнерадостность была богатырской, звонкой. Она побеждала на всех спортивных соревнованиях, принося славу родному колхозу. После ее побед деревенские парни ходили неделю хмурыми. Их мужское самолюбие не выдерживало такого очевидного превосходства. Марина не кичилась силой, она просто ею пользовалась, как инструментом. Она помогала всем: кому дров нарубить, кому баню истопить. Но в ответ получала лишь братские похлопывания по плечу. Ее считали «ненастоящей» девушкой. Один новый механизатор, тоже крепкий парень, попробовал с ней посоперничать в армрестлинге. Марина, сжалившись, поддалась. Но это было так очевидно, что он уехал из деревни через месяц от стыда. Марина искренне не понимала, почему ее сила является проблемой. Ее радость была радостью здорового, могучего тела, чувствующего свою мощь. Она любила купаться в ледяной проруби зимой и бегать босиком по росе. Девушки завидовали ее стройности и выносливости, но не брали с нее пример. Быть такой — означало остаться одинокой. Марина мечтала о большом семействе, о куче детей. Но для детей нужен отец, а кто захочет быть отцом детей, чья мать может его самого поднять на руки? Этот невысказанный вопрос витал в воздухе. Однажды на нее положил глаз отставной военный, поселившийся в деревне. Он оценил ее дисциплину и силу. Но его ухаживания были похожи на приказы, а Марина, хоть и была сильной, дух имела свободный. Она послала его «нарядить дрова», чем окончательно испортила отношения. С годами она стала опорой для всей деревни, этаким «мужиком в юбке». Ее звали на самые тяжелые работы, и она никогда не отказывала. По вечерам она одна сидела на завалинке своего дома, съедая целую кастрюлю пельменей. Ее жизнерадостность стала немного грустной, но не исчезла. Она находила радость в усталости после честной работы, в первом весеннем луке со своего огорода. Мужчины уважали ее, но как уважают хорошего работника, а не женщину. Ее женственность, сильная и естественная, осталась невостребованной. Так и стала Марина вечной девицей-богатыршей, легендой, о которой рассказывали приезжим: «А у нас здесь одна девка, так она лошадь на себе остановить может!» А она могла. Но остановить свое одиночество было не под силу даже ей.
### 7. История Лизы
Лиза была деревенской книгочейей. Она прочитала всю библиотеку и выписывала журналы со стихами. Ее жизнерадостность была умной, ироничной, отстраненной. Она могла цитировать Есенина, глядя на ржаное поле, или рассказывать о звездах, лежа на сеновале. Парни дичились ее, чувствуя свою необразованность. В разговоре с ней они путались в словах и краснели. Лиза не видела в этом проблемы и пыталась делиться своими знаниями, но это выглядело как учительство. Ее радость была радостью открытия, мысленного путешествия. Она могла сидеть с книгой на пригорке и смеяться над остроумной строкой, вызывая недоумение у проходящих бабушек. Один учитель из города, приехавший на практику, нашел в ней родственную душу. Они часами говорили о Булгакове и Цветаевой. Но практика кончилась, и он уехал, пообещав писать. Писал первое время, а потом письма сошли на нет. Лиза не особо горевала. Ее мир был и так полон героями и сюжетами. Деревня считала ее чудачкой, «не от мира сего». Зачем столько читать, когда жизнь и так понятна? Ее мечты о поездке в Петербург или о том, чтобы увидеть море, казались деревенским парням блажью. Им нужна была жена, которая будет мечтать о новой печке или корове. Лиза же мечтала об океанах и древних городах. Она организовала кружок для детей, где читала им сказки и учила рисовать иллюстрации. Дети ее обожали, а родители смотрели с подозрением: не превратит ли она их чад в таких же мечтателей? Один водитель-дальнобойчик, бывавший в деревне, предлагал ей выйти замуж и ездить с ним по стране. Но Лиза поняла, что он хочет не жену, а слушательницу для своих дорожных историй. Она отказала. Ее одиночество было наполнено голосами писателей и поэтов. Иногда, впрочем, ей становилось грустно от того, что не с кем разделить восторг от прочитанного. Тогда она шла на реку и читала стихи вслух воде и ивам. Казалось, они понимали ее лучше людей. С годами она стала местным мудрецом, к ней ходили за советом, как к книге. Но взять такую «книгу» в свой дом никто не решался. Боятся, что не поймут, что сломают хрупкий переплет. А Лиза, закрывая очередной томик, смотрела в окно на уходящее за горизонт солнце и улыбалась. Ее история любви была растянута на тысячи страниц, и в ней уже не оставалось места для простого деревенского романа.
### 8. История Катерины
Катерина была неукротимой охотницей и рыболовом. С ружьем за плечом и с сетями она проводила больше времени, чем с прялкой. Ее жизнерадостность была азартной, дикой, как у зверя. Она знала каждую волчью тропу и каждую рыбную яму на реке. Ее добыча кормила полдеревни, особенно стариков. Но мужчины видели в ней соперника в своей исконной мужской доле. Катерина не просто ходила в лес — она там царствовала. Ее уважали егеря и побаивались браконьеры. Один раз спасла заблудившегося городского туриста, вынеся его на себе из чащобы. Тот, очарованный, даже сделал предложение руки и сердца. Но Катерина лишь рассмеялась: «Ты в своем городе пропадешь без меня через неделю». Ее радость была в свободе, в тишине леса, в азарте погони. Дом ее был украшен шкурами и чучелами птиц, что пугало суеверных невесток. Говорили, что у нее взгляд, как у рыси, — острый и независимый. Девушки шептались, что она знает язык зверей и может заговорить медведя. Катерина не спорила, только ухмылялась. Парни, которым она нравилась, не знали, как к ней подступиться. Дарить цветы? Она предпочтет новый нож. Писать стихи? Она лучше оценит меткий выстрел. Ее любовь нужно было завоевывать в ее же стихии, но никто не был готов к такому испытанию. Однажды она сама приглядела себе в мужья молчаливого лесника, вдвое старше ее. Но он, узнав о ее интересе, лишь пробурчал: «Медведь в берлоге не терпит соседей». И отвернулся. Катерина поняла намек. Ее независимость была тотальной. Она стала легендой, «лесной девой», о которой ходили байки. Ее приглашали на застолья за особое угощение — дичь, которую не мог поймать никто другой. Но садилась она всегда в сторонке, как бывая гостья из иного мира. Ее сердце билось в ритме с лесом, а не с деревенским перезвоном. И потому, когда другие девушки выходили замуж и рожали детей, Катерина уходила все дальше в чащу, как бы находя себе семью в лице вековых елей и беличьих выводков. Она не была несчастна. Ее счастье было другим — не домашним, очажным, а вольным, лесным. И брак для нее был бы клеткой, куда ни один достойный мужчина не захотел бы ее помещать, понимая, что такая птица должна летать на свободе.
### 9. История Дарьи
Дарья была сказочницей и выдумщицей. Она могла из самого скучного события — например, похода в магазин — сочинить целую эпопею с приключениями. Ее жизнерадостность была творческой, фантазийной. Дети ходили за ней хвостом, умоляя рассказать что-нибудь. Да и взрослые с удовольствием слушали ее байки у костра. Но в жены такую брать побаивались. «Все врет, с ней правды не дознаешься», — говорили потенциальные свекрови. Дарья же не врала, она украшала мир. Для нее реальность была слишком скучным полотном, и она вышивала по нему золотыми нитями своих фантазий. Один писатель-фольклорист приезжал записывать ее истории. Он был очарован и предлагал переехать в город, стать соавтором. Дарья попробовала, но через месяц вернулась. «Там истории не растут, — сказала она. — Их там печатают на бумаге, а они должны расти, как грибы после дождя». Ее радость была в процессе творения. Парни, приходившие свататься, попадали в мир, где река могла говорить, а конь давать мудрые советы. Им было не по себе. Они искали земную, прочную реальность, а Дарья жила на грани волшебства. Она украшала свой дом причудливыми деревянными фигурками, которые сама же и вырезала. Говорили, что ночью они оживают. Старики крестились, проходя мимо. Но приходили лечить зубы или тоску, потому что Дарья умела отвлечь сказкой так, что боль забывалась. Один вдовец, человек простой и добрый, попытался построить с ней отношения. Но когда он рассказывал про урожай, она дополняла историю про подземных жителей, помогающих картошке расти. Он смотрел на нее круглыми глазами и замолкал. Общего языка не находилось. Дарья не грустила. Ее мир был населен множеством существ, и ей не было одиноко. Она писала свои сказки в толстые тетради, надеясь, что когда-нибудь их прочтут. Но в деревне читателей не находилось. Ее считали немного не в себе, но безобидной и очень доброй. Ее жизнерадостность защищала ее от жестокости мира. Она видела в каждом прохожем героя своей новой истории, и это делало ее невероятно светлым человеком. Но жениться на целой вселенной? Это было не под силу никому. Так Дарья и осталась хранительницей деревенского эпоса, вечной девой-сказительницей, чьи настоящие женихи жили не в избах, а в ее волшебных историях — то лихими витязями, то мудрыми царями подземного царства.
### 10. История Анфисы
Анфиса была грозой всех местных хулиганов и защитницей слабых. Ее жизнерадостность была боевой, справедливой, почти рыцарской. Она не могла пройти мимо несправедливости: будь то мальчишки, мучающие котенка, или муж, поднимающий руку на жену. Заступничество Анфисы было стремительным и неотвратимым. Ее уважали и побаивались. Но в невесты такую не брали. «Мужика под каблук заткнет, еще и при всех пристыдит», — шептались матери семейств. Анфиса же просто не понимала, как можно жить и молчать, когда рядом творят зло. Ее радость была радостью победителя в схватке за добро. Она организовала народную дружину из таких же принципиальных девчат, и порядок в деревне стал образцовым. Но их прозвали «амазонками», и парни обходили стороной. Один участковый, новый, попытался за ней ухаживать, видя в ней соратницу. Но Анфиса быстро перевела отношения в рабочие, обсуждая с ним планы по поимке местного воришки. Романтики не получилось. Она жила по строгому, почти спартанскому кодексу чести. Ее дом был чист, прост и аскетичен. В нем не было места для сантиментов и мягких подушек. Анфиса помогала одиноким старикам, больным, сиротам. Но делала это сухо, по-деловому, без сюсюканья. Это отталкивало тех, кто ждал женской мягкости. Ее сердце было горячим, но скрытым под броней принципов. Один раз она вступилась за парня, которого несправедливо обвиняли в краже. Потом он, из благодарности, попробовал за ней присмотреть. Но Анфиса, увидев его робкие попытки, прямо заявила: «Я тебе не нужна. Ты ищешь мать, а не жену». Он смутился и отстал. С годами ее авторитет только рос. К ней шли судиться, как к мировой судье. Ее слово было законом для многих. Но эта роль «судьи» окончательно вывела ее из круга потенциальных невест. Кто захочет жениться на судье? Так Анфиса и осталась одинокой стражницей деревенской справедливости. Ее смех был редким, но честным, ее улыбка — как награда за добрый поступок. Она находила радость в порядке и спокойствии, которые сама же и наводила. Но личная жизнь, любовь, страсть — все это осталось за бортом ее прямого и честного корабля, плывущего под флагом правды. И, кажется, она об этом нисколько не жалела.
### 11. История Евдокии
Евдокия была лучшей плясуньей на селе. Но не просто плясуньей, а хранительницей древних, забытых танцев. Ее жизнерадостность была ритмичной, завораживающей, почти языческой. Когда она танцевала, казалось, танцует сама земля. Она знала танцы на все случаи жизни: на урожай, на свадьбу, на поминки, на засев. Но свои поминки по девичьей жизни справлять не спешила. Парни побаивались ее танцев. В них была какая-то древняя сила, неподконтрольная разуму. Евдокия в пляске могла ввести в транс и себя, и зрителей. После ее выступлений люди чувствовали то необъяснимый подъем, то странную тоску. Один хореограф из областного центра хотел забрать ее в свой ансамбль, увидев в ней уникальный талант. Но Евдокия отказалась. «Эти танцы живут только здесь. Их нельзя увозить», — сказала она. Ее радость была связана с циклом природы, с духами предков, в которых она, казалось, верила по-настоящему. Она учила девочек старинным хороводам, и те, повзрослев, выходили замуж. А учительница оставалась в девках. Говорили, что она водится с русалками на заре и перенимает у них движения. Евдокия не опровергала этих слухов, лишь загадочно улыбалась. Один музыкант, ценитель фольклора, пытался за ней ухаживать, но его интерес был скорее профессиональным. Он видел в ней носительницу традиции, а не женщину. Она это чувствовала и отдалилась. Ее дом был украшен вышитыми полотенцами с древними символами. Она одна знала их истинный смысл. По праздникам она надевала старинный, еще от прабабки, сарафан и водила хороводы. В эти моменты она казалась существом из другого времени. Мужчины смотрели на нее с благоговением и страхом. Взять в жены такую — все равно что жениться на самой истории, на самой традиции. Это был слишком тяжелый груз. Евдокия же, похоже, и не нуждалась в муже. Ее партнером в танце была сама жизнь, смена времен года, шелест листьев и журчание ручья. С годами ее танец стал мудрее, медленнее, но не потерял своей силы. Она стала живым памятником, музеем в движении. И, как любой музейный экспонат, она была неприкосновенна, ею можно было только любоваться на расстоянии.
### 12. История Устиньи
Устинья была мастером на все руки и неугомонной изобретательницей. Ее жизнерадостность была практичной, кипучей, как работающий мотор. Если что-то ломалось в деревне, первым делом шли к ней. Она могла починить пылесос, собрать радиоприемник из старых деталей и усовершенствовать плуг. Ее двор был настоящей мастерской, где валялись странные агрегаты и механизмы. Устинья с утра до вечера что-то паяла, строгала или скручивала, напевая себе под нос. Парни же, глядя на ее измазанные машинным маслом руки, лишь растерянно чесали затылки. Им было непонятно, как с такой общаться. Ее ум был острым и техническим, а их разговоры вертелись вокруг урожая и футбола. Устинья же могла часами рассказывать о преимуществах ветрогенератора собственной конструкции. Один инженер-дачник из города, увидев ее «творения», был потрясен. Он предлагал ей патентовать идеи и переезжать в технопарк. Но Устинья лишь махнула рукой: «Здесь ветер правильнее дует для моей мельницы». Ее радость была радостью созидания, щелчка в голове, когда все детали наконец складывались в работающее целое. Она сделала систему автоматического полива для всего своего огорода из старых шлангов и будильников. Соседи дивились, но повторять не решались — слишком сложно. Ее считали «белой вороной», но очень полезной. Когда ломался трактор во время страды, только Устинья могла его оживить под восхищенные вздохи мужиков. Но после починки они снова отходили, ощущая неловкость. Как можно ухаживать за девушкой, которая знает устройство двигателя лучше тебя? Ее женственность была спрятана под рабочим комбинезоном и кепкой. Один молодой ветеринар, тоже человек умный, попытался найти с ней общий язык. Но их диалоги быстро превращались в технические споры, и романтика испарялась. Устинья, кажется, даже не замечала его робких попыток проявить нежность. Она жила в мире шестеренок и схем, где чувствам не было места. Она сконструировала себе даже механическую прялку и самовар, который закипал от солнечной батареи. Дети обожали ее двор, как музей чудес. Но их родители качали головами: «Умная очень, замуж не возьмут». Устинья не переживала. Ее счастье было в решении задач, в преодолении сопротивления материала. Иногда, впрочем, глядя на закат, она вздыхала, но тут же находила себе новую работу — например, смастерить флюгер в виде летящего журавля. Ее одиночество было заполнено гулом станков и радостью открытия. Она стала незаменимым ремесленником, а к ремесленнику, как к доктору или священнику, не идут с предложением руки и сердца. К нему идут за помощью. Так и жила Устинья в своей шумной, счастливой мастерской, где самым верным и понятным спутником был не муж, а запах пайки и металлическая стружка, сверкающая на солнце.
### 13. История Полины
Полина была странницей и паломницей. Но не по монастырям, а по светлым, «намоленным» местам родного края: старым дубам, криницам с чистой водой, заброшенным часовенкам в полях. Ее жизнерадостность была тихой, глубокой, одухотворенной. Она могла уйти на несколько дней с котомкой, а вернуться с сияющими глазами и букетом полевых цветов. Полина знала все тропы и все истории, связанные с этими местами. Она собирала их, как драгоценности. В деревне ее уважали, но побаивались такой подвижнической, не от мира сего жизни. Парни же просто не знали, что с ней делать. Как ухаживать за девушкой, которая больше разговаривает с ангелами (как она сама говорила), чем с людьми? Ее радость была внутренней, не предназначенной для шумного разделения. Она кормила птиц зимой, и те слетались к ее окошку целыми стаями. Говорили, что дикие звери в лесу ее не трогают. Один семинарист, гостивший у родни, заинтересовался ею, увидев в ней родственную натуру. Они подолгу беседовали о вере и смысле жизни. Но когда он заговорил о семье, Полина мягко улыбнулась: «Мой жених — весь этот мир. Я не могу принадлежать одному». Семинарист смутился и отступил. Дом Полины был похож на келью: чисто, просто, иконы в красном углу, всегда свежие цветы в глиняном кувшине. Она помогала всем, кто был в горе, умела слушать и утешать без лишних слов. Но сама никогда не жаловалась и не просила помощи. Ее сила была в смирении и принятии. Девушки, выходя замуж, звали ее в подруги невесты, чтобы получить ее благословение. Полина приходила, дарила им пучки засушенных трав «для уюта в доме» и тихо удалялась до конца веселья. Она была как бы на границе между миром деревни и чем-то большим, нездешним. Один вдовец, уставший от одиночества, попробовал предложить ей руку и сердце, надеясь на ее доброту и кротость. Но Полина, выслушав его, предложила ему просто приходить пить чай и говорить, когда тяжело. Он понял, что это — потолок в их отношениях, и согласился. Так он и стал одним из многих, кто находил у нее утешение. С годами к Полине стали относиться как к блаженной, праведнице. Ее непристроенность в мирскую жизнь считали знаком избранности. К ней шли за советом, как к старцу. А кто женится на старце? Ее путь был иным. Она находила радость в каждом луче солнца, в пении соловья, в чистоте первого снега. Ее любовь была всеобъемлющей и не сосредоточенной на одном человеке. Иногда, в тихие вечера, в ее глазах мелькала тень грусти, но она тут же гасила ее молитвой или работой в саду. Она стала духовным центром деревни, ее тихой совестью. И брак с такой совестью был бы кощунством, попыткой приземлить то, что должно парить. Так и осталась Полина вечной странницей при своем же доме, находящей жениха в закате и семью — во всем живом, что ее окружало. Ее счастье было слишком тонким и возвышенным для обычной семейной жизни, и деревня, чувствуя это, оберегала ее одиночество как святыню.