Шкатулку мне передали в кабинете нотариуса.
Деревянная, с резьбой по краям. Я сразу узнала — она стояла у Тамары Ивановны на комоде, рядом с иконами. Запах лаванды. Теперь он навсегда связан с этим днём.
– Елена Викторовна, согласно завещанию, это вам, – нотариус протянул бумагу. – Тут указано: «Для Леночки. Она поймёт».
Андрей сидел рядом, держал мою руку.
– Мама тебя любила, – сказал он тихо.
Я кивнула. Три десятилетия рядом. Конечно, любила.
***
Дома я открыла шкатулку одна.
Внутри лежали тетради. Двенадцать штук, в клетку, с потёртыми обложками. Некоторые страницы волнистые от времени. На первой тетради год: тысяча девятьсот девяносто четвёртый.
Год нашей свадьбы.
Я думала — рецепты. Тамара Ивановна славилась своими пирогами, и я столько раз просила записать. Она отмахивалась: потом, потом. Может, всё-таки записала? Или семейные истории, воспоминания о детстве Андрея?
Я заварила чай, села за кухонный стол под жёлтым абажуром. Часы на стене тикали. Обычный вечер.
Открыла первую страницу.
«Сегодня была свадьба. Эта женщина уничтожит моего сына».
Я перечитала.
Синие чернила, аккуратный почерк. Жирная точка в конце.
Это было написано обо мне. В день моей свадьбы.
***
Я читала три недели.
Каждый вечер, когда Андрей засыпал, я доставала очередную тетрадь и садилась на кухне. Чай остывал в чашке. А я погружалась в записи — год за годом.
«Она заставила его переехать. Мой сын теперь живёт на другом конце города, а я узнаю о его жизни по телефону».
Мы переехали, потому что нашли квартиру дешевле. Я предлагала Тамаре Ивановне жить с нами. Она отказалась.
«Родила девочку. Андрей хотел сына, я знаю. Но она даже в этом ему отказала».
Андрей плакал от счастья, когда родилась Маша. Я помню — он целовал мои руки и говорил, что мы самые красивые на свете. А его мать в тот же вечер писала о моей неспособности родить мальчика.
«На Новый год опять её салаты. Андрей делает вид, что вкусно. Мой сын разучился говорить правду».
Тот новогодний стол. Я готовила два дня. Тамара Ивановна улыбалась, просила добавки, хвалила оливье. А потом пришла домой и записала это.
Я листала страницу за страницей и видела свою жизнь с изнанки.
***
Были записи, от которых я не могла дышать.
«Сегодня говорила с Андреем. Сказала ему прямо: она тебя не любит, она любит твои деньги. Он разозлился, ушёл. Но семена посеяны».
Я помню тот вечер. Две тысячи третий год, осень. Андрей пришёл домой молчаливый, смотрел на меня странно. Я спрашивала — что случилось? Он мотал головой: ничего, устал. Три дня мы почти не разговаривали.
Я думала — проблемы на работе. Готовила его любимые блюда, старалась не лезть с расспросами.
А это была она. Его мать. Женщина, которая улыбалась мне за праздничным столом и носила брошь-камею на воротнике.
«Познакомилась с его коллегой, Ириной. Милая женщина, незамужняя. Сказала сыну — вот какие бывают женщины. Он промолчал».
Две тысячи седьмой. Андрей тогда допоздна задерживался на работе. Мы ссорились. Однажды он сказал: может, нам пожить отдельно, подумать?
Я проплакала всю ночь. Потом он извинился — глупость, забудь.
Теперь я знала, откуда эта глупость взялась.
***
Не все записи были о ненависти.
«Леночка привезла мне лекарства. Сама, без Андрея. Сидела полчаса. Зачем? Что ей нужно?»
Я тогда просто беспокоилась. У Тамары Ивановны давление скакало, а Андрей был в командировке.
«День рождения. Подарила платок. Цвет хороший, надо отдать должное».
Я выбирала тот платок четыре часа. Хотела, чтобы подошёл к её глазам.
Иногда в записях проскальзывало что-то похожее на сомнение.
«Может быть, я слишком строга к ней. Андрей, кажется, счастлив».
И тут же, через страницу:
«Нет. Я права. Он заслуживает лучшего».
***
Последняя тетрадь была самой тонкой.
Записи за два года. Почерк стал хуже — буквы дрожали, строчки съезжали вниз.
«Врачи говорят — полгода, может, год. Не сказала Андрею. Он будет переживать, а она станет изображать сочувствие».
Она знала, что умирает. И не сказала никому.
«Думала о дневниках. Сжечь? Тогда никто не узнает правду. Отдать Андрею? Он не простит. Не меня — её. За то, что терпела».
Я остановилась.
Перечитала трижды.
Она думала, что Андрей встанет на её сторону. Что, прочитав эти тетради, он увидит не её одержимость, а мои недостатки. Что он скажет: мама была права.
«Решила. Отдам Леночке. Пусть знает. Пусть живёт с этим».
Одна из последних записей — за месяц до конца.
«Странно. Не чувствую ненависти. Только усталость. Может быть, я ошибалась. Может быть, нет. Уже неважно».
Я закрыла тетрадь.
На кухне было тихо. Чай давно остыл.
Двенадцать тетрадей. Вся моя жизнь, записанная чужой рукой. Каждый шаг, каждое слово — всё зафиксировано.
Она хвалила мои пироги. Говорила: Леночка, какая ты умница. А потом приходила домой и записывала совсем другое.
Все эти годы.
***
Андрей нашёл меня на кухне в третьем часу ночи.
– Ленок? Ты чего не спишь?
Он стоял в дверях, сонный, в старой футболке. Похожий на свою мать — тем же разрезом глаз, тем же упрямым подбородком.
– Читаю. Не спится.
Он сел рядом, взял мою руку.
– Мамины дневники?
– Да.
– И что там?
Я посмотрела на него. Мой муж. Больше тридцати лет вместе. Седина на висках, морщины у глаз.
Что я должна сказать?
Правду? Что его мать ненавидела меня с первого дня. Что она пыталась нас развести. Что каждая наша ссора — всё это было записано, сохранено.
Он любил свою мать. Он до сих пор ездит на кладбище каждое воскресенье.
– Рецепты, – услышала я свой голос. – Там рецепты и воспоминания.
Андрей улыбнулся.
– Я так и думал. Мама всегда хотела оставить что-то на память.
Он поцеловал меня в макушку и ушёл спать.
Я осталась сидеть. В тишине было слышно только часы.
***
Прошло три месяца.
Дневники лежат в шкатулке, шкатулка — на антресолях. Брошь-камею я положила туда же. Не могу на неё смотреть.
Андрей ни о чём не догадывается. Он всё так же ездит на кладбище, приносит цветы.
– Мама бы одобрила, – говорит он.
Я киваю.
Иногда он замечает, что я задумываюсь.
– Ленок, ты какая-то грустная.
– Скучаю по Тамаре Ивановне.
Это почти правда. Я скучаю по той свекрови, которую знала. По той, что учила Машу вязать и хвалила её рисунки. По той, что носила брошь-камею и пахла лавандой.
Той женщины никогда не существовало. А может, существовала. Может, обе были настоящими — и та, что улыбалась, и та, что писала по ночам.
Муж спросил, можно ли почитать дневники.
– Там ничего интересного. Рецепты, заметки.
Он пожал плечами. Поверил.
А я думаю: если он узнает — что будет? Начнёт вспоминать каждую ссору, искать руку матери в каждой нашей проблеме. Будет чувствовать себя виноватым.
Или встанет на её сторону.
Больше тридцати лет вместе. Дочь. Внук.
Я не имею права это разрушить. Даже правдой.
***
Вчера был день рождения Тамары Ивановны.
Мы поехали на кладбище. Положили цветы, постояли. Он держал меня за руку.
– Спасибо, что ты её любила. Я знаю, с мамой было непросто. Но ты всегда старалась.
Я смотрела на памятник. Овальная фотография, строгое лицо.
«Она поймёт».
Я поняла, Тамара Ивановна.
Вы хотели, чтобы я жила с этим. Чтобы каждый раз, когда муж скажет «мама», я вспоминала ваши записи. Чтобы каждое воспоминание было отравлено.
Вы не смогли разрушить мой брак при жизни. И решили попробовать после.
Или просто хотели, чтобы кто-то узнал правду. Чтобы кто-то увидел вас настоящую.
Я не знаю.
Но я выбрала.
Андрей не узнает.
Он будет помнить мать, которая любила его. Которая хотела лучшего. Которая была строгой, но справедливой.
А я буду помнить обеих.
Это моя ноша теперь. Мой «знак доверия».
Не хотите потерять канал? Подпишитесь — так мы точно не потеряемся! 🤝📚