Цукумогами — это духи оживших предметов обихода в японской мифологии, буквально «дух вещи».
Представления о них уходят корнями в X век и связаны с эзотерическим буддийским учением Сингон, согласно которому душа есть у всего сущего, и со временем вещи могут её проявлять.
🪔 Кто такие цукумогами.
Согласно поверьям, любая вещь, прослужившая человеку около ста лет и более, может обрести сознание и стать цукумогами.
Интересно, что потерянные или забытые предметы могут оживать гораздо быстрее, так как их душу подпитывают тоска и желание вернуться к хозяину.
Эти духи неоднозначны:
· Внешность и характер напрямую зависят от происхождения предмета и эмоций, которые он впитал.
Например, разорванная обувь может обрести зубы и выглядеть пугающе, а старые чётки или чашка чая — казаться доброжелательными.
· Обычно они безобидны, склонны лишь к шалостям. Но если вещью пренебрегали, ломали или бездумно выбрасывали, цукумогами могут разгневаться и даже объединиться, чтобы отомстить бывшему владельцу.
👻 Известные виды цукумогами.
Вот несколько характерных духов из японского фольклора:
· Бакэ-дзори (化け草履) — оживший соломенный тапок, который ночью бегает по дому, стучит и напевает.
Тень в ритме «карарин»: История мастера, забывшего душу вещей.
В тихих переулках старого Эдо, где тени от бумажных фонарей танцуют с ветром, а запах лапши смешивается с ароматом цветущей сакуры, рассказывают истории.
Не те, что записаны в свитках, а те, что шепчут стены домов, помнящих сто зим и сто ливней.
Это истории о вещах. О тех, кто служил верой и правдой, а потом был забыт в темных углах. И о том, как однажды они решают напомнить о себе.
Не стуком, нет — целой симфонией таинственных звуков и необъяснимых событий.
Это история о бакэ-дзори, ожившей соломенной сандалии, и о мастере, который слишком поздно понял, что у всего вокруг есть душа.
Мастер Тадао был знаменит на весь квартал. Его руки, грубые и испещренные шрамами, творили из дерева и соломы настоящее волшебство.
Но слава его была не на прочных и удобных дзори — простых соломенных сандалиях, а на изысканных гэта.
Эти деревянные цокотухи с двумя «зубами»-подставками и тремя «глазками» для шнурков были произведениями искусства.
Их заказывали гейши и богатые купцы. А обычные дзори, которые носили все — от крестьянина до ремесленника, мастер делал быстро, почти без души.
Готовую партию он сметал в темный чулан, где они ждали своего часа, покрываясь тихой, почти невидимой глазу пылью забвения.
Именно там, в углу, куда не заглядывал даже луч лунного света, и началась наша история.
В дальнем ящике, под грудой старой стружки, лежала пара дзори. Неказистая, из грубой соломы, она была одной из первых работ молодого Тадао.
Ей минуло уже много-много лет, куда больше ста. Она помнила, как ноги молодого подмастерья, самого Тадао, впервые ступили в неё.
Помнила тяжелый пот, дорожную пыль, радость возвращения домой. А потом — долгие десятилетия одиночества.
Забытая, она впитывала в себя не запах человеческих ног, а запах пренебрежения.
И с каждым годом в ней, как в семени, проклевывалось нечто большее, чем просто солома.
То, что японцы называют «кокоро» — сердце, душа.
Она становилась цукумогами — «духом вещи».
Первое, что услышали в доме Тадао, были звуки. Не громкие, а словно бы подшумок к ночи.
«Карарин, корорин, канкорорин…» — доносилось из темноты, когда все уже спали.
Сын мастера, любознательный Кэнта, проснулся и, затаив дыхание, прислушался. Звук был похож на легкие, почти танцующие шаги.
Но не человеческие, а такие, будто по полу ступала сама тишина, обутая в солому.
«…Глаза три, глаза три, зуба два!» — заканчивалась странная песенка.
Мастер отмахивался, списывая на кошек или на ветер. Но Кэнта, обладавший чуткостью ребенка, знал — это не кошка.
Кошки не поют о трех глазах и двух зубах. Это была загадка, манящая и пугающая одновременно.
А песня между тем не умолкала. Она стала саундтреком ночей дома Тадао. Но вскоре к звукам добавились и дела.
Поутру мастер с раздражением обнаруживал, что свежесплетённые дзори разбросаны по мастерской.
Потом исчез любимый долотенок, а находили его в том самом чулане, в пыли. В доме поселилось чувство, будто за всеми тихо, но пристально наблюдают.
И однажды утром Кэнта не вышел к завтраку.
Его нашли в чулане, бледного и задумчивого. На ногах у него была та самая, древняя пара дзори.
— Папа, — тихо сказал мальчик. — Они звали меня. Они сказали, что им одиноко. И что они хотят спасти других от темноты.
— Что за глупости! — вспылил Тадао, срывая с ног сына старую солому. — Это просто кусок тростника!
Но в глазах Кэнта стояла непонятная, недетская тоска.
Его нашли в чулане, бледного и задумчивого. На ногах у него была та самая, древняя пара дзори.
— Папа, — тихо сказал мальчик. — Они звали меня. Они сказали, что им одиноко. И что они хотят спасти других от темноты.
— Что за глупости! — вспылил Тадао, срывая с ног сына старую солому. — Это просто кусок тростника!
Но в глазах Кэнта стояла непонятная, недетская тоска.
Следующей ночью случилось непоправимое. Тадао проснулся от громкого, пронзительного пения — уже не одного голоса, а целого хора:
«КАРАРИН, КОРОРИН, КАНКОЛОРИН!»
Он вскочил и бросился в комнату сына. Кровать была пуста.
Распахнутое окно качалось на ветру. Внизу, на земле, четко отпечатались две пары следов: большие — босых ног Кэнты, и маленькие, едва заметные — будто кто-то невесомо скакал рядом, указывая путь.
И от этих следов веяло таким холодом забвения, что у мастера кровь застыла в жилах.
Одержимый ужасом и отчаянием, Тадао бросился в погоню. Он бежал по спящим улицам, сердце колотилось в унисон с навязчивым ритмом «карарин, корорин», который теперь звучал у него в голове.
Следы привели его на заброшенный городской пустырь, место, куда свозили сломанные вещи и старую утварь.
И там, в центре, при лунном свете, он увидел сына. Кэнта стоял, окруженный сонмом странных существ.
Тут были и скрипучие, подпрыгивающие на одной ноге зонтики-каса-обакэ, и тихо плачущие лютни-бива-бокубоку. А перед мальчиком, взявшись за соломенные «руки», водили хоровод десятки пар дзори.
Их «головы» — места, где когда-то были пятки, — повернуты к небу, и они хором выводили свою жутковатую оду. Ими руководила та самая, первая пара.
Она была старше, мудрее, и в ее плетении угадывалось нечто похожее на лицо с безжалостными, пустыми глазами-дырками.
— Отпусти его! — закричал Тадао, его голос сорвался от ужаса. — Он ни в чем не виноват!
Хоровод замер. Все «взгляды» устремились на мастера. Старая бакэ-дзори отделилась от толпы и сделала несколько легких, шуршащих шагов в его сторону. В её молчании был страшный укор.
— Мы хранили твои шаги, — словно прошелестел ветер в соломе, и Тадао услышал слова не ушами, а внутри себя.
— Мы впитывали твою усталость и твою радость. Мы были частью твоего пути. А ты назвал нас «просто тростником» и обрек на вечную тьму. Теперь твой сын узнает, каково это — быть забытым.
— Что ты сделала с ним?! — простонал Тадао, видя, как Кэнта смотрит сквозь него пустыми глазами.
— Ничего, — был ответ. — Он просто обулся в нас. И его ноги теперь ведут его туда, куда ведут его все забытые вещи — в никуда.
Тадао упал на колени. Он смотрел на этих оживших слуг своих, на сонм брошенных, обиженных душ, и впервые в жизни увидел не предметы, а судьбы.
Он увидел отражение собственной черствости. Слезы, которых не было даже на похоронах жены, потекли по его щекам и упали на пыльную землю.
— Простите, — прошептал он, и это было самое искреннее слово за всю его жизнь. — Я… я был слеп. У каждой вещи есть сердце. Я забыл об этом. Верните мне сына. Я знаю, как все исправить.
Наступила тишина. Лунный свет, казалось, сгустился вокруг старой бакэ-дзори.
Потом она медленно повернулась и, поскрипывая, попрыгала обратно к Кэнте. Она коснулась его ноги.
Мальчик вздрогнул, моргнул, и в его глазах вернулось осознание. Он огляделся с ужасом и бросился к отцу.
На следующее утро мастер Тадао не открыл свою лавку. Вместо этого он собрал все старые, сломанные, забытые вещи со всей округи. Не только дзори, но и треснувшие чашки, истертые кисти, сломанные гребни.
Он отнес их в местный синтоистский храм и заказал особую церемонию — «куё».
Это древний обряд благодарности и прощания с вещами, отслужившими свой срок. Священник прочел молитвы, благодаря предметы за службу и освобождая их души.
Когда церемония завершилась, Тадао, держа за руку Кэнту, сжег вещи на очищающем костре. Дым уносился в небо, унося с собой обиды и печаль.
А в углу своего чулана мастер устроил маленькое, аккуратное святилище. Там, на чистой белой бумаге, лежали несколько старых, но аккуратно подвязанных соломенных дзори.
Рядом стояла чашечка со свежим рисом и водой. Иногда, в самые тихие ночи, Тадао думал, что слышит из того угла едва уловимый, уже не злой, а скорее умиротворенный шелест. Или даже тихое, похожее на вздох, «карарин…».
С тех пор мастер Тадао, делая каждую пару обуви — и роскошные гэта, и простые дзори, — вплетал в солому или вырезал на дереве маленький знак — три точки и две черточки.
На вопрос учеников, что это значит, он лишь улыбался.
— Это напоминание, — говорил он. — Три глаза, чтобы видеть душу вещи. И два зуба, чтобы крепко держаться на пути уважения. Ведь даже самая маленькая соломинка, служа верно, однажды может спеть свою песню.
И хорошо, если эта песня будет о благодарности, а не о вечной, холодной темноте забвения.
Так заканчивается эта история, одна из многих, что живут в тени японских фонарей.
История о том, что мир вокруг нас гораздо живее, чем кажется. И что иногда, чтобы не заблудиться в самой страшной из всех возможных пустынь — пустыне собственного равнодушия, — стоит просто прислушаться к тихому шороху в темноте.
Вдруг это просто старая сандалия хочет сказать вам «спасибо»? Или предупредить.
· Каса-обакэ (傘おばけ) — старый зонтик на одной ноге с одним глазом и длинным языком.
Каса-обакэ: Шепот в зонтичной тени.
В период Эдо один старый, почтенный учёный по имени Кобаяси хранил в своём доме бамбуковый зонт с бумажным покрытием.
Когда-то его подарили ему в честь получения высокой должности, но со временем зонт потерял две спицы, а на бумаге проступили пятна.
Новый зять учёного, человек практичный, заменил его на модный лакированный, а старый отнёс на чердак.
Прошло сто лет с момента создания зонта. В одну бурную, дождливую ночь, когда ветер выл в щелях дома, семья услышала странные звуки с чердака: тихие, скользящие шаги, похожие на шуршание бумаги. На следующую ночь тоже самое. И так каждую ночь.
Взрослые списали это на грызунов, но маленькая внучка учёного, Саюри, тайком пробралась по скрипучей лестнице.
При свете своей свечи она увидела нечто необыкновенное. В углу, опираясь на свою единственную целую спицу, как на ногу, стоял старый зонт.
На его верхушке открылся один большой, печальный глаз, а из-под сложенного купола свешивался длинный, похожий на красную ленту, язык.
Существо не пугало, а смотрело на девочку с немым укором.
— Тебе одиноко? — прошептала Саюри.
Зонт-призрак, Каса-обакэ, медленно кивнул. Он не мог говорить, но в его взгляде читалась целая история забвения — воспоминания о том, как он защищал хозяина от ливней, о почёте, с которым его когда-то хранили.
На следующее утро Саюри уговорила деда не выбрасывать старую вещь.
Они не стали его использовать, но аккуратно очистили, подклеили бумагу и поместили в токонома (нишу для искусства) как предмет, достойный уважения за долгую службу.
С тех пор ночные шорохи прекратились. Говорят, иногда в дождь в нише слышится едва уловимый, благодарный шелест.
· Абуми-гути (鐙口) — существо, рождённое из стремени павшего всадника, которое преданно ждёт хозяина на поле боя.
Абуми-гути: Стремя, хранящее клятву.
Эта история родилась на залитых кровью полях сражений периода Сэнгоку (Эпохи воюющих провинций).
Молодой самурай Такахиса пал в битве, сражённый стрелой. Его тело нашли и предали земле, но левое стремя из потрескавшейся кожи затерялось в грязи.
Прошли десятилетия. Место битвы заросло полевыми цветами, но один предмет не знал покоя.
Впитав кровь хозяина, его волю и последнюю мысль — «Я должен держаться в седле!» — стремя обрело жутковатую жизнь.
Оно превратилось в Абуми-гути — существо, напоминавшее круглую кожаную пасть с острыми зубами по краям и одним выпученным глазом на «языке».
Каждую ночь оно выползало из-под земли, беззвучно открывая и закрывая свою «пасть», словно ловя упряжь невидимой лошади.
Путники, проходившие мимо старого поля, слышали тихий скрип кожи и чувствовали на себе пристальный взгляд.
Абуми-гути не нападало на живых. Оно просто ждало. Ждало возвращения хозяина, чтобы вновь принять его ногу и продолжить тот роковой бой или же достойно последовать за ним в загробный мир.
Легенда гласит, что дух самурая обрёл покой, когда через сотню лет монах, проходивший той дорогой, нашёл странное стремя, прочел над ним молитвы и похоронил его как павшего воина.
Только тогда кожаная пасть наконец сомкнулась, а глаз закрылся, прекратив свою вековую вахту.
· Бива-бокубоку (琵琶牧々) — дух лютни-бива, который по ночам плачет, горюя о невнимательном владельце.
Бива-бокубоку: Слёзы из перламутра и дерева.
В Киото жил знатный, но черствый господин, который коллекционировал предметы искусства. Жемчужиной его собрания была старинная лютня-бива, инкрустированная перламутром.
Её музыка была столь прекрасна, что, как говорили, заставляла плакать камни.
Однако хозяин ценил в инструменте лишь его стоимость и возраст, никогда не прикасаясь к струнам.
Бива пылилась за стеклом дорогого шкафа.
Однажды слуги стали жаловаться на ночные звуки. Из кабинета доносились тихие, мелодичные всхлипы, похожие на плач женщины, и печальный перебор струн.
Господин, решив, что это шутки, приказал запереть комнату. Но на следующую ночь плач стал громче и тоскливее, а на глянцевой поверхности бивы проступили влажные пятна, словно от слёз.
Той же ночью господину приснился сон. К его ложу склонилось существо с телом лютни, тонкими деревянными ручками и грустным лицом, вырезанным на деке.
Это был дух инструмента, Бива-бокубоку.
— Ты взял в плен мою песню, — прошептал дух. — Ты заключил меня в темницу беззвучия. Я рождена для мелодий, а не для молчания. Если моя музыка не нужна миру, я буду плакать, пока не растаю от печали.
Проснувшись, господин, потрясённый, вынес биву из шкафа.
Он не умел играть, но нанял лучшего слепого музыканта в городе. Как только пальцы мастера коснулись струн, дом наполнился божественной музыкой, а пятна на дереве исчезли.
Господин же наконец понял: истинная ценность вещи — не в её цене, а в предназначении, которое ей даруют.
· Камэоса (瓶長) — старый сосуд для сакэ с лицом, который никогда не пустеет.
Камэоса: Бесконечное сакэ благодарности.
В маленькой деревушке жил бедный, но добрый дровосек. Он подобрал на дороге старый, потрескавшийся керамический сосуд для сакэ, выброшенный богачом за неприглядность.
Дровосек отчистил его, бережно обернул тростником и использовал для воды.
Однажды, возвращаясь из леса, он обнаружил, что сосуд, который утром был пуст, наполнен чистейшей, ароматной водой.
Дровосек выпил её и ощутил небывалый прилив сил. Вскоре он понял: это было сакэ, да не простое, а волшебное — лёгкое, сладкое и никогда не заканчивающееся.
На стенке сосуда проступили черты добродушного, улыбающегося лица. Это был Камэоса — дух благодарной вещи.
Дровосек не стал наживаться на даре. Он поил прекрасным сакэ усталых путников, делился с соседями в праздники, но всегда просил никому не рассказывать о сосуде.
Однако слух о волшебном кувшине достиг жадного старосты деревни.
Он ворвался в дом дровосека, отнял Камэосу и приказал наполнить все бочки в его усадьбе.
Но как только недобрые руки схватили сосуд, его лицо исказилось от гнева.
Вместо сакэ из горлышка хлынула гнилая, зловонная болотная жижа, затопившая погреб старосты. А на следующее утро сосуд оказался пуст и безмолвен, как обычный черепок.
Камэоса вернулся к дровосеку только тогда, когда тот, не тая зла, просто продолжил усердно трудиться.
С тех пор сосуд с улыбающимся лицом снова наполнялся сакэ — но только для доброго сердца и чистых рук.
📜 Историческое и культурное значение.
Хотя народных преданий о цукумогами немного, их образ систематизировали и популяризировали в период Эдо (1603–1868 гг.), особенно художники, такие как Торияма Сэкиэн.
Он создавал иллюстрированные свитки с демонами, и многие из его персонажей стали каноническими образами.
Философия цукумогами отражает глубокое уважительное отношение к вещам, характерное для японской культуры.
Чтобы успокоить души старых или сломанных предметов и избежать их мести, в синтоистских храмах до сих пор проводят специальные церемонии «куё» (например, для иголок, кистей или очков).
🎭 Цукумогами сегодня.
В XX–XXI веках эти духи прочно вошли в японскую и мировую массовую культуру.
Они стали персонажами аниме, манги и видеоигр (например, «Tsugumomo», «Neko Musume Michikusa Nikki», «Yo-kai Watch»). Их образы часто используют, чтобы добавить сюжету мистики и юмора.
Заключение.
Цукумогами — это не просто страшные сказки, а отражение японского мировоззрения, где между человеком и вещью есть тонкая духовная связь.
Эти поверья учат ответственному и бережному отношению к окружающему миру.