— А ну отдай! Не твое! — голос мужа сорвался на визг, какой бывает у нашкодивших подростков, а не у сорокалетних мужчин с проседью в висках.
Вадим рванулся через узкий коридор, чуть не сбив вешалку с тяжелыми зимними куртками, и попытался выхватить из рук жены плотный, уже слегка надорванный конверт. Но Галина, несмотря на свои пятьдесят два года и больную поясницу, среагировала быстрее. Она отступила на шаг в кухню, прижав бумагу к груди, словно щит.
— Не мое? — тихо переспросила она, и от этой тишины Вадим замер. — В моем почтовом ящике, в моей квартире, на имя моего мужа. И ты говоришь — не мое?
— Галя, не начинай, — он вытер вспотевший лоб рукавом домашней футболки. Глаза бегали. — Это старое. Это вообще... Это по работе. Ошиблись адресом. Дай сюда!
— По работе? — Галина усмехнулась, чувствуя, как внутри, где-то в районе солнечного сплетения, начинает дрожать холодная, злая пружина. — С каких это пор тебе по работе пишут на надушенной бумаге с вензелями? И почерк... Я этот почерк, Вадик, узнаю даже если ослепну. Двадцать лет прошло, а у Людмилы твоей «Д» все такая же, с завитушкой.
Вадим побледнел. Он опустил руки и как-то сразу сдулся, ссутулился, превратившись в того самого безвольного тюфяка, которого Галина тянула на себе последние пятнадцать лет.
— Она просто поздравила... — пробормотал он, глядя в пол. — С днем рождения.
— У тебя день рождения в августе, — отчеканила Галина. — Сейчас ноябрь. На улице слякоть, темень и минус два. Долго же письмо шло.
Она развернулась к окну, чтобы он не видел, как дрожат ее руки. За окном промозглый ветер швырял горсти мокрого снега в стекло, и казалось, что весь мир сейчас такой же — серый, холодный и грязный.
Двадцать пять лет брака. Двое детей, уже взрослых, уехавших строить свою жизнь. Ипотека, которую они закрыли только в прошлом году, отказывая себе во всем. Галина помнила, как ходила три зимы в одних сапогах, подклеивая подошву, чтобы Вадиму купить хороший костюм на новую работу. Ту самую работу, с которой его «попросили» через полгода, потому что «начальник — самодур».
А потом была череда его «проектов», поисков себя, лежания на диване с кроссвордами и вечное, бесконечное присутствие его матери, Тамары Игоревны.
— Галя, ну отдай, — заныл Вадим за спиной. — Ну что ты как маленькая? Ну написала и написала. Я даже не читал! Клянусь, не читал!
Галина резко повернулась. В её глазах стояли слезы, но голос был твердым, как лед на утренней луже.
— Не читал? А почему тогда конверт вскрыт? Почему штемпель почтовый стерт? И почему, Вадик, ты вчера так старательно прятал что-то в ящик с инструментами, когда я вошла? Я думала, ты мне подарок готовишь к годовщине. глупец старая...
— Да какой подарок, Галя, денег же нет! — вырвалось у него.
— Денег нет, — эхом повторила она. — У нас всегда нет денег. На мои зубы — нет. На санаторий мне — нет. А на то, чтобы твоя мама меняла шторы каждые полгода — есть. На то, чтобы ты пиво каждый вечер пил — есть.
В прихожей зазвенел дверной звонок. Настойчиво, требовательно. Три коротких, один длинный.
— Мама, — обреченно выдохнул Вадим и метнулся открывать, радуясь поводу сбежать с кухни.
Тамара Игоревна вплыла в квартиру, как ледокол «Арктика» в порт приписки. С неё капало: мокрый зонт, мокрый берет, мокрое пальто с необъятным воротником из чернобурки. Пахло от неё сыростью подъезда и тяжелыми духами «Красная Москва», которые она не меняла с молодости.
— А я думаю, чего не открывают? — прогремела она, даже не поздоровавшись. — Оглохли совсем? Вадик, сынок, ты почему такой бледный? Галина опять тебя пилит? Я же говорила, давление тебе мерить надо с утра!
Она скинула сапоги, не заботясь о том, что грязная жижа стекает прямо на чистый коврик, и по-хозяйски прошла на кухню.
— Чайник поставьте, замерзла как собака, — скомандовала свекровь, плюхаясь на Галинин любимый стул. — И достань там, Галя, колбаски, я видела, ты вчера брала «Краковскую».
Галина стояла, прижимая письмо к груди. Внутри все кипело. «Краковскую» она брала на салат, потому что завтра должны были прийти девочки с работы. Это была её маленькая радость — посидеть, поговорить, пожаловаться на жизнь. Но Тамара Игоревна считала, что холодильник сына — это филиал её собственной кладовой.
— Колбасы нет, — отрезала Галина.
Свекровь замерла, не донеся руку до воротника.
— Как это нет? Я сама видела в пакете, когда ты из «Пятерочки» выходила. Ты что, матери кусок пожалела? Вадик, ты слышишь?
— Мам, ну правда, может, съели уже... — вяло попытался защитить жену Вадим, но под тяжелым взглядом матери осекся.
— Съели? За ночь палку колбасы? — Тамара Игоревна сощурилась. — Врёшь ты все, Галька. Вечно ты всё прячешь. То конфеты от детей прятала, теперь от нас кусок хлеба жалеешь. Я, между прочим, к вам не с пустыми руками. Я вам банку огурцов принесла. Своих!
— Спасибо, Тамара Игоревна, — процедила Галина. — Ваши огурцы с прошлого года еще стоят, никто их не ест, уксуса много.
— Ах, уксуса много! — свекровь всплеснула руками, и её лицо пошло красными пятнами. — Ты посмотри на неё, Вадик! Королева! Уксуса ей много! А то, что я со своей пенсии вам на ремонт добавляла пять лет назад, это ничего? Это ты забыла?
— Вы дали пять тысяч рублей, — тихо напомнила Галина. — А обои, которые мы на них купили, вы же потом и заставили переклеивать, потому что вам цвет не понравился.
— И правильно сделала! Темнота, как в склепе была! — рявкнула свекровь. — Так, всё. У меня сердце колоть начинает. Вадим, дай воды. И валидол. А ты, Галя, если такая умная, покажи, что там у тебя в руках? Что ты мнёшь, как партизан на допросе?
Вадим дернулся, пытаясь загородить жену спиной.
— Мам, это ничего, это счета...
— Счета в розовых конвертах? — Тамара Игоревна, несмотря на комплекцию, обладала зрением коршуна. Она подалась вперед. — А ну-ка... Дай сюда.
— Не дам, — Галина отступила к раковине.
— Галя! — голос свекрови стал визгливым. — Ты что удумала? Любовника завела на старости лет? Переписку ведешь? Вадик, ты посмотри! Она нас объедает, так еще и шашни крутит!
— Это не моё письмо, — Галина вдруг успокоилась. Наступило странное, ледяное спокойствие, когда терять уже нечего. Она медленно подняла руку с конвертом. — Это Вадиму. От Людмилы.
В кухне повисла тишина. Слышно было только, как гудит старый холодильник и как капает вода из крана, который Вадим обещал починить уже месяц. «Кап. Кап. Кап».
Лицо Тамары Игоревны изменилось. Злая красная маска сползла, сменившись выражением растерянности, а потом... какого-то странного, хищного торжества.
— От Людочки? — протянула она. — Надо же... Объявилась. А я говорила. Я всегда говорила, Вадик, что Люда была лучшей партией. Умная, статная, отец — полковник. А не эта... серая мышь.
Галина почувствовала, как земля уходит из-под ног. Двадцать пять лет. Двадцать пять лет она ухаживала за этой женщиной, когда та болела. Мыла полы в её квартире. Терпела её упреки. И вот — правда. Голая, неприкрытая, некрасивый правда.
— Ах вот как, — прошептала Галина. — Лучшая партия.
— Да, лучшая! — Свекровь осмелела, видя, что сын молчит. — Люда его любила! Она бы его генералом сделала! А с тобой он кто? Инженеришка на полставки? Ты его заездила, Галька. Всю кровь выпила.
— Мама, перестань, — слабо пискнул Вадим, но даже не посмотрел на жену. Он разглядывал узор на линолеуме с таким интересом, будто видел его впервые.
Галина посмотрела на мужа. На его сутулую спину, на редеющие волосы, на домашние штаны с вытянутыми коленками. И вдруг поняла: она не злится. Ей просто невыносимо, до тошноты противно здесь находиться. Запах «Красной Москвы», запах перегара от вчерашнего пива, запах сырости — все это смешалось в удушливый ком.
— Знаете что, — сказала она громко и отчетливо. — Раз она такая хорошая, пусть она его и забирает. И огурцы ваши ест.
Галина бросила письмо на кухонный стол. Оно упало прямо в лужицу пролитого чая, и чернила на адресе мгновенно поплыли синим пятном.
— Ты чего это удумала? — насторожилась свекровь.
— Я ухожу, — просто сказала Галина.
— Куда это ты пойдешь на ночь глядя? — фыркнул Вадим. — Галя, хватит цирк устраивать. Покричала и хватит. Давай чай пить.
— Нет, Вадик. Чай ты теперь будешь пить с мамой. Или с Людочкой. А я наелась. Досыта.
Она вышла из кухни, чувствуя спиной два взгляда: испуганный мужа и ненавидящий — свекрови. В спальне она достала из шкафа старую дорожную сумку. Руки не дрожали. Она механически кидала в нее вещи: смена белья, теплая кофта, документы, зарядка для телефона. Зубная щетка. Лекарства от давления.
— Галя! — Вадим стоял в дверях спальни. — Ты что, серьезно? Ну прости, ну соврал! Ну написала она, просит встретиться. У неё там проблемы какие-то, помочь просит. Я даже отвечать не собирался!
— Не собирался? — Галина застегнула молнию на сумке. — А почему тогда ты три дня назад снял с нашего накопительного счета пятьдесят тысяч? Я смс видела, Вадим. Думала, ты на зимнюю резину копишь. Или сюрприз мне. А ты... ты, наверное, Людочке помочь решил? У нее же проблемы. А то, что мне пальто зимнее уже пять лет как мало и продувает — это не проблемы.
Вадим открыл рот, закрыл, снова открыл. Крыть было нечем.
— Вон оно что... — раздался голос свекрови из коридора. — Деньги она считает. Меркантильная ты баба, Галька. Муж в беде человеку помочь хочет, а она удавится за копейку!
Галина протиснулась мимо мужа, задев его плечом. Он даже не качнулся, стоял как соляной столб.
— Ключи я оставлю на тумбочке, — сказала она, надевая сапоги. — Завтра приеду, когда вас не будет, заберу остальное. И на развод подам сама, не утруждайся.
— Галя, тебе идти некуда! — крикнул Вадим ей в спину, когда она уже открывала входную дверь. — К Ленке пойдешь? Так у нее муж пьет! К матери в деревню? В этот клоповник? Галя, вернись! Кому ты нужна в пятьдесят лет?!
Этот крик ударил её в спину больнее всего. «Кому ты нужна». Мантра, которую она слышала от него годами.
Она захлопнула дверь, отрезая этот голос, этот запах и эту жизнь.
Лифт не работал. Галина спускалась пешком с восьмого этажа, и сумка оттягивала плечо. На третьем этаже она остановилась, прислонилась лбом к холодной, исписанной маркером стене и разрыдалась. Тихо, беззвучно, закусив кулак, чтобы не выть.
Вся жизнь. Вся жизнь псу под хвост. Строила, берегла, экономила, прощала. Ради чего? Чтобы узнать, что он тайком снимает их общие гроши для бывшей, которая о него ноги вытирала в молодости?
Выплакавшись, она вышла из подъезда. Холодный воздух обжег мокрое лицо. Ветер усилился, снег превратился в ледяную крупу. Галина достала телефон. Экран светился в темноте спасительным маяком.
«Кому звонить?»
Ленке? Стыдно. Детям? Нельзя их впутывать, у сына сессия, у дочери ипотека и маленький ребенок.
Она побрела к автобусной остановке, скользя по обледенелому тротуару. Ноги разъезжались. Заедающая молния на куртке снова разошлась снизу, впуская холод.
«Гостиница», — решила она. «Переночую в «Туристе» у вокзала, там недорого. А завтра решу».
В автобусе было пусто и тепло. Кондукторша дремала в углу. Галина села у окна, глядя на проплывающие мимо огни вечернего города. Витрины магазинов, свет в окнах чужих квартир, где сейчас ужинают, смеются, пьют чай. Без неё.
В гостинице мест не оказалось — какой-то съезд региональных менеджеров. Администратор, сонная девушка с пирсингом в носу, посоветовала хостел через два квартала.
— Только там... ну, специфично, — предупредила она.
Галине было все равно. Она дошла до хостела, заплатила за койку в женском номере на шестерых. В комнате пахло дошираком и чужими носками. На соседней кровати храпела грузная женщина в спортивном костюме.
Галина легла, не раздеваясь, свернувшись калачиком под колючим казенным одеялом. Телефон молчал. Вадим не звонил. Ни одного пропущенного. Ни смс. Видимо, мама успокоила, сказала: «Побесится и вернется, куда она денется».
Эта мысль обожгла злостью. Нет. Не вернусь. Лучше полы мыть в подъездах, чем туда.
Утро началось с головной боли и суеты. Соседки по комнате собирались кто на работу, кто на поезд. Галина умылась ледяной водой (горячей не было), выпила растворимый кофе из автомата в коридоре.
Ей нужно было на работу. В библиотеку. Там тихо, там книги, там её мир.
День прошел как в тумане. Она механически выдавала формуляры, принимала книги, улыбалась читателям. Коллеги косились на ее опухшие глаза, но, слава богу, с расспросами не лезли.
Около пяти вечера, когда Галина уже собиралась закрывать читальный зал, в дверь вошел курьер. Молодой парень в желтой куртке, с огромным рюкзаком за спиной.
— Галина Викторовна Смирнова? — громко спросил он, сверяясь с экраном телефона.
— Я, — отозвалась она, чувствуя неладное. Сердце екнуло. Вадим? Цветы прислал? Решил извиниться? Надежда, глупая, неистребимая женская надежда трепыхнулась в груди.
— Вам пакет. Доставка лично в руки, срочная. Распишитесь здесь.
Он протянул ей плотный картонный конверт формата А4. Тяжелый. Не цветы. И не конфеты.
Галина расписалась дрожащей рукой. Курьер убежал, хлопнув дверью.
Она осталась одна в пустом зале среди стеллажей. Тишина звенела.
Конверт был без обратного адреса. Только её имя и адрес библиотеки. Странно. Откуда знают, что она на работе? Вадим знал, конечно.
Она надорвала картонную полоску. Внутри лежала папка. Обычная, синяя, пластиковая папка на завязках. И еще — то самое письмо. В розовом конверте, с завитушками. То самое, что вчера лежало на её кухне.
«Как оно здесь оказалось?» — пронеслось в голове.
Галина открыла розовый конверт. Внутри был сложенный вчетверо листок бумаги. Она развернула его.
Почерк был действительно Людмилы. Но текст...
«Галя, здравствуй.
Я знаю, ты это читаешь. Вадим трус, он никогда бы тебе не показал. А его мамочка — тем более. Вчера я отправила ему это письмо, чтобы предупредить, но, зная Вадика, он наверняка наплел тебе про любовь-морковь или просто спрятал. Я не хочу брать грех на душу. Я умираю, Галя. Рак, четвертая стадия. Мне терять нечего, и врать нет смысла.
Вадим не просто занимал у нас с тобой деньги все эти годы. Он не на "проекты" их тратил. И даже не на меня, как ты могла подумать (хотя просил он часто). Посмотри документы в синей папке. Это копии. Оригиналы у нотариуса, вступят в силу после моей смерти. Ты должна знать, кого ты кормила двадцать пять лет.
И еще. Прости меня. За то, что было тогда, в девяносто восьмом. Если бы я знала, чем это обернется для всех нас...
Сделай ДНК-тест. Срочно. Адрес клиники и чек я приложила».
Галина, ничего не понимая, трясущимися руками открыла синюю папку.
Первый лист — выписка из банка. Движение средств. Суммы... Огромные суммы. Переводы на имя... Тамары Игоревны? Регулярные, ежемесячные переводы на сотни тысяч рублей. Откуда у Вадима такие деньги?
Второй лист — договор купли-продажи. Квартира. Трехкомнатная квартира в центре города. Куплена пять лет назад. Собственник... Вадим Смирнов.
Галина читала и не верила своим глазам. Пять лет назад? Когда они доедали макароны без масла? Когда она ходила в драном пуховике? Он купил квартиру? Но где он взял деньги? И почему молчал?
Она перевернула страницу. Третий документ заставил ее вскрикнуть. Она прижала ладонь ко рту, чтобы не закричать в голос. Ноги подкосились, и она тяжело опустилась на стул.
Это было медицинское заключение. Старое, пожелтевшее. На имя Вадима Смирнова. Диагноз. Психиатрия. «Шизофрения параноидная, ремиссия неустойчивая». И ниже — справка об опекунстве. Опекун — Смирнова Тамара Игоревна.
Галина смотрела на эти буквы, и они плясали перед глазами. Её муж — недееспособен? Официально? Свекровь — его опекун?
Но самое страшное было в конце. Маленькая фотография, прикрепленная скрепкой к последнему листу. На фото — молодой Вадим, Людмила и... двое младенцев. Близнецы. Мальчики.
На обороте фото рукой Людмилы было написано: «Один умер в роддоме. Второго Тамара заставила отдать. Сказала, что больной, как отец. Галя, посмотри на дату рождения».
Галина посмотрела. Дата совпадала с днем рождения её собственного сына, Андрея. День в день. Год в год. Роддом №5. Тот самый, где рожала она.
В голове вспышкой пронеслось воспоминание: тяжелые роды, наркоз, провал в памяти. Ей сказали, что ребенок был слаб, его унесли. Принесли только на третий день. Свекровь тогда суетилась, приносила врачам пакеты, договаривалась о чем-то...
«Сделай ДНК-тест».
Письмо выпало из ослабевших пальцев. Воздуха в комнате вдруг стало катастрофически мало. Стены библиотеки, эти родные, уютные стены, начали сдвигаться, грозя раздавить её.
Вадим. Квартира. Деньги. Диагноз. И сын... Чей сын? Её Андрей? Или... сын Людмилы?
В кармане завибрировал телефон. Галина вздрогнула так, будто её ударили током. На экране светилось имя: «Сынок».
Конец 1 части, продолжение уже доступно по ссылке, если вы состоите в нашем клубе читателей. Читать 2 часть...