– Мама, зачем ты так вырядилась? У нас приличная семья, а не цирк.
Нина замерла с подносом в руках. Новое платье, синее, которое она купила на распродаже за восемьсот рублей и так радовалась — первая обновка за полгода. Тридцать гостей смотрели на неё. Юбилей свекрови, шестьдесят лет, хрустальная люстра, фарфоровый сервиз.
Это было двенадцать лет назад. Нина до сих пор помнила, как горели щёки. Как Игорь отвёл глаза. Как свекровь поправила брошь на груди и добавила:
– Ну что ты встала? Неси салат, гости ждут.
Сейчас Нине сорок шесть. Седая прядь у виска — появилась в тридцать два, после того юбилея. Руки в мозолях — двадцать лет работы бухгалтером и домашнего хозяйства. Двадцать лет замужем за Игорем. Двадцать лет свекрови Людмилы Степановны.
Телефон на кухонном столе завибрировал. На экране — "Свекровь". Нина посмотрела на часы. Девять вечера, среда, апрель две тысячи двадцать шестого.
Свекровь не звонила ей три года. С тех пор, как Нина перестала приезжать на праздники. С тех пор, как Игорь стал ездить к матери один.
Нина взяла телефон.
– Алло?
В трубке — сдавленный всхлип. Потом голос, который она узнала бы из тысячи. Только сейчас он был другим. Не властным. Не презрительным. Жалким.
– Ниночка... Ниночка, это я...
Пальцы похолодели. Так свекровь не называла её никогда. Двадцать лет — "Нина", с ударением на последний слог, будто сплёвывала.
– Людмила Степановна? Что случилось?
– Он ушёл, Ниночка. Игорь ушёл. К этой... К молодой. Забрал вещи и ушёл.
Нина медленно села на табуретку. Кухня восемь метров, старый холодильник гудит. За окном — апрельский дождь.
– Когда?
– Месяц назад. Я думала, вернётся. Он же меня любит. Он же мой сын. А он... он сказал, что я ему всю жизнь испортила. Что он из-за меня... из-за меня тебя потерял.
Нина молчала. В груди что-то сжималось — не жалость, нет. Что-то другое.
– Ниночка, мне некуда идти. Квартира — его. Он меня... он меня выгоняет. Говорит, продаст и разделит с той женщиной. Мне негде жить. Ниночка, пусти меня к себе. Я буду тихо. Я буду помогать по дому. Я...
Голос сорвался на рыдание.
Нина смотрела в окно. Дождь стекал по стеклу. Двадцать лет.
Первый раз свекровь приехала через неделю после свадьбы. Две тысячи шестой год, июнь, жара. Нина приготовила борщ. Три часа у плиты. Свёклу запекала отдельно, как учила бабушка. Мясо на кости, всё как положено.
Людмила Степановна посмотрела в кастрюлю. Понюхала. Взяла ложку, попробовала.
– Это вода. Где борщ? Это вода с капустой.
Она подошла к раковине и вылила всё. Три литра. Три часа работы.
– Научись готовить, потом мужа корми. Игорь привык к нормальной еде.
Нина стояла и смотрела, как красный ручеёк утекает в слив. Игорь сидел в комнате, смотрел футбол. Он всё слышал.
Вечером она спросила:
– Почему ты не сказал ей ничего?
Он поморщился.
– Ну она же мать. Потерпи.
Потерпи. Это слово она слышала следующие двадцать лет.
На Новый год две тысячи девятого Нина связала свекрови шарф. Два месяца по вечерам, после работы, пока Игорь смотрел телевизор. Голубой, мягкий, из хорошей шерсти. Триста рублей за моток, четыре мотка.
Людмила Степановна развернула подарок. Посмотрела. Помолчала.
– Интересно. Кому ты собиралась это носить?
– Это вам, Людмила Степановна. Я сама связала.
Свекровь аккуратно сложила шарф. Положила в пакет. Пакет отнесла к мусорному ведру.
– Спасибо, но я ношу только фабричное. У меня аллергия на самодельное. Игорь, ты же знаешь, мама — аллергик.
Игорь пожал плечами.
– Ну, Нин, она правда аллергик.
Двадцать лет назад у Людмилы Степановны не было никакой аллергии. Нина знала. Она видела, как свекровь носит шерстяную кофту, связанную какой-то двоюродной сестрой из Самары.
Но она промолчала. Потерпи.
– Руки из одного места, а туда же — рецепты искать.
Это две тысячи двенадцатый. Нина пекла пирог на день рождения Игоря. Дашке семь лет, она стоит рядом, смотрит на бабушку.
– Бабуля, мама вкусно готовит!
Людмила Степановна наклонилась к внучке. Погладила по голове.
– Дашенька, ты ещё маленькая, не понимаешь. Твоя мама старается, но у неё не получается. У некоторых людей просто нет таланта. Это не страшно. Вырастешь — научишься сама.
Дашка посмотрела на маму. В глазах — непонимание. Растерянность.
Нина молчала. Пальцы сжали край фартука. Белые костяшки.
Вечером Игорь сказал:
– Ну мама имела в виду...
– Я знаю, что она имела в виду.
– Ну не принимай близко к сердцу.
Не принимай. Потерпи. Она же мать.
Сто двенадцать раз.
Нина считала первые три года. Потом сбилась.
"Руки из одного места". "Не так воспитана". "В моё время девушки умели". "Бедный Игорёк, женился на ком попало".
Сто двенадцать раз за три года. За двадцать лет — она уже не считала.
Восемьдесят праздников. Четыре Новых года, когда Нина плакала в ванной, пока гости ели салаты. Пятнадцать дней рождений Игоря, на которых Людмила Степановна находила новый повод. Двадцать Восьмых марта, когда свекровь дарила ей хозяйственное мыло — "для пользы".
Одиннадцать тысяч четыреста сорок два рубля — подсчитала бухгалтер Нина — потрачено на подарки свекрови за двадцать лет. Все оказались или в мусоре, или передарены.
Ноль. Ноль раз Игорь сказал: "Мама, прекрати".
В две тысячи двадцать третьем Нина перестала ездить к свекрови. Просто сказала: "Я не поеду". Игорь ездил один. Людмила Степановна звонила ему, не ей. Жаловалась, что невестка "совсем обнаглела".
Игорь передавал эти разговоры. Зачем — Нина не понимала. Может, думал, что она опомнится. Что ей станет стыдно.
Не стало.
Три года тишины. Три года, когда Нина научилась дышать. Три года, когда Дашка — уже взрослая, двадцать четыре года — сказала ей:
– Мам, ты наконец-то улыбаешься.
И вот теперь — звонок.
– Ниночка, я же тебя всегда любила как дочь...
Нина смотрела на дождь за окном. В трубке — всхлипы.
– Я понимаю, мы не всегда ладили. Но я старалась. Я хотела как лучше. Я учила тебя, потому что заботилась.
Вот оно. То самое. "Я хотела как лучше".
Двадцать лет унижений — забота. Выброшенный шарф — урок. Вылитый борщ — воспитание.
– Людмила Степановна, — голос у Нины был спокойный. Она удивилась сама. — Сколько раз за двадцать лет вы сказали мне "спасибо"?
Молчание.
– Что?
– Спасибо. Просто "спасибо". За ужин. За подарок. За то, что я растила вашего внучку, пока вы критиковали каждый мой шаг.
– Я... я не понимаю, к чему ты...
– К тому, что за двадцать лет я не услышала от вас ни одного доброго слова. Ни одного. Вы сказали мне, что у меня руки из одного места — при моей дочери. Вы выбросили шарф, который я вязала два месяца. Вы вылили борщ, на который я потратила три часа. Вы унизили меня перед тридцатью гостями в синем платье, которое я купила на распродаже, потому что на нормальную одежду у нас не было денег.
– Нина, это было так давно...
– Двенадцать лет назад. Я помню каждый день.
Голос свекрови изменился. Жалость исчезла. Проступило что-то знакомое.
– Ты всегда была злопамятной. Я говорила Игорю — она тебя не любит. Она тебя использует.
Нина усмехнулась.
– Использует? Двадцать лет я молчала, чтобы сохранить семью. Двадцать лет терпела, потому что ваш сын не мог сказать вам "хватит". Двадцать лет вы говорили, что я недостойна вашего Игорька.
– И что?
– И теперь он это доказал. Вам. Бросил родную мать, которая всю жизнь его защищала. Ушёл к молодой, которая, наверное, тоже "не так воспитана". Вы создали этого человека, Людмила Степановна. Вы.
В трубке — тишина.
– Так ты меня не пустишь?
– Нет.
– Я останусь на улице. Мне семьдесят два года. Я больной человек.
Нина вздохнула.
– У вас есть сестра в Самаре. Та, которая вязала вам кофту, которую вы носили, хотя у вас "аллергия на самодельное". Я уверена, она вас примет.
– Ты... ты...
– До свидания, Людмила Степановна.
Нина нажала отбой.
Руки не дрожали. Сердце билось ровно.
Дашка позвонила через час. Видимо, свекровь уже успела.
– Мам, бабушка говорит, ты её выгнала на улицу.
– Я её не пустила. Это разные вещи.
– Я знаю. Я ей так и сказала.
Пауза.
– Мам, ты как?
Нина посмотрела в окно. Дождь кончился. На небе — первые звёзды.
– Знаешь, дочь... Мне легко.
– Папа тебе звонил?
– Нет. Думаю, и не позвонит.
– Он трус.
– Да. Он трус. Но это больше не моя проблема.
Прошло две недели. Людмила Степановна уехала к сестре в Самару. Игорь так и не позвонил — ни жене, ни матери. Оказалось, он давно планировал уйти. Квартиру продал, деньги разделил с новой женщиной. Матери не оставил ничего.
Нина подала на развод. Двадцать четыре года брака. Двадцать лет молчания.
Вечером она сидела на кухне. Чай остыл. За окном — весна. Апрельский ветер, первые листья.
Телефон пиликнул. Сообщение от бывшей коллеги свекрови:
"Нина, как ты могла? Бедная Людмила Степановна в чужом городе, одна, больная! Ты же христианка! Надо прощать!"
Нина прочитала. Удалила. Заблокировала номер.
Прощать? Она простила. Давно. Где-то на пятый год. Просто перестала ждать извинений, которые никогда бы не прозвучали.
Но простить — не значит пустить обратно.
Дашка прислала фото. Она, счастливая, в новом платье.
"Мам, я тобой горжусь".
Нина улыбнулась.
Двадцать лет она была плохой невесткой, неумелой хозяйкой, женщиной с руками из одного места.
Теперь она была свободна.
Одна — не значит несчастна. Одна — значит сама выбирает, кого пускать в свою жизнь.
Иногда по вечерам Нина варила борщ. Три часа у плиты. Свёклу запекала отдельно.
И никто не говорил, что это вода.
Никто не выливал её труд в раковину.
Никто не смотрел с презрением.
Просто тишина. Просто покой. Просто жизнь — наконец-то своя.
Людмила Степановна звонила ещё дважды. Оба раза Нина не брала трубку. Потом номер был заблокирован.
Говорят, свекровь всем рассказывает, какая невестка оказалась неблагодарной. Что двадцать лет кормила семью, помогала, учила — а её выбросили как ненужную вещь.
Нина об этом не думает.
Она думает о том, что Дашка приедет на выходные. Что можно испечь тот самый пирог — без комментариев о руках из одного места. Что весна пахнет свободой.
А свекровь... свекровь пусть живёт как хочет. Где хочет. С кем хочет.
Только не в этой квартире. Не в этой жизни. Не в её голове — больше никогда.
Прошёл месяц. Развод оформлен. Игорь живёт с молодой, присылал один раз сообщение: "Как ты?" Нина не ответила.
Свекровь в Самаре. Судя по слухам — ругается с сестрой, жалуется соседям, говорит всем, что сын и невестка её предали.
А Нина спит спокойно. Впервые за двадцать лет.
Но знакомые иногда спрашивают. Коллеги качают головой. Даже Дашкина подруга написала: "А может, всё-таки надо было пустить? Она же старенькая..."
Нина не спорит. Не объясняет. Не оправдывается.
Просто живёт.
Но иногда — поздно вечером, когда тихо — она задаётся вопросом.