Восемь лет.
Восемь лет сегодня стукнуло нашему браку. Я, как всегда, отметила дату в календаре сердца красным фломастером. Не то чтобы мы каждый год шумно праздновали, но традиция — зажечь свечи, открыть хорошее вино, вспомнить самое доброе — была свята. Тем более сейчас, когда суета с двумя детьми затягивала, как водоворот.
Весь день я готовила. Не просто ужин, а небольшой праздник. Макароны по-флотски отложила в сторону. Готовила запеченную рыбу с лимоном и розмарином, как любит Максим, и салат с козьим сыром. На десерт стоял домашний чизкейк — не идеальный, с трещинкой, но сделанный своими руками. Маша, наша семилетняя дочь, с серьезным видом накрывала на стол, расставляя салфетки. Пятилетний Кирилл полчаса корпел над открыткой, вырисовывая нас всех четверых, а над крышей нашего дома — огромное желтое солнце с лучами-завитушками.
— Папа обрадуется? — спросил он, размазывая синюю акварель по краю ладони.
— Конечно, обрадуется, — ответила я, целуя его в макушку. — Он любит ваши рисунки больше всего на свете.
Но папа задерживался. Шесть, семь, восемь. Дети начали зевать. Я разогревала рыбу в третий раз, и она уже теряла свою сочность, покрываясь сухой корочкой. Винно-ягодный аромат «Мерло» выветрился из бокалов, оставив лишь терпкое послевкусие ожидания.
В половине десятого ключ наконец щелкнул в замке. Вошел Максим. Не с разбегу, не с криком «Я дома, мои хорошие!», как бывало раньше. Он вошел тихо, устало скинул куртку на вешалку, даже не поправив ее.
— Прости, задержался, — буркнул он, не глядя мне в глаза. Его взгляд скользнул по столу, по детям, уже подбежавшим к нему, и куда-то в сторону, в пустоту за моей спиной.
— Пап, смотри, что мы тебе нарисовали! — проткнула тишину Маша, тыкая пальчиком в открытку.
Максим взял листок, бегло кивнул.
— Красиво. Молодцы.
Его голос был плоским, как выдох. Он погладил Кирилла по голове, но движение было каким-то механическим. Будто выполнял обязанность из памятки «Что должен сделать отец, вернувшись домой».
— Садитесь, ужин… я разогрею, — сказала я, стараясь, чтобы в голосе не дрогнула обида.
— Не надо. Я не голоден.
Он прошел в гостиную, плюхнулся на диван и уставился в черный экран телевизора. Дети, сбитые с толку его холодностью, притихли. Я накормила их, уложила спать, долго читала сказку, пока их дыхание не стало ровным и глубоким. Тишина из детской выплеснулась в прихожую и нависла над всей квартирой, густой и некомфортной.
«Устал, — убеждала я себя, начиная мыть посуду. — Проект на работе, начальник давит. Пройдет».
Когда кухня сияла чистотой, я сделала глубокий вдох и зажгла две высокие свечи на столе. Вытащила из шкафа небольшую коробку в синей бархатной ткани. Часы. Не самые дорогие, но те, на которые он смотрел витрину месяц назад и сказал: «Стильные, конечно». Я копила с премии.
— Макс, — позвала я тихо, подходя к дивану. — Дорогой, с годовщиной нас.
Он медленно поднял на меня глаза. В них не было ни усталости, ни раздражения. Там была какая-то чужая, отстраненная пустота. Я протянула коробку. Он взял ее, не открывая, положил на журнальный столик рядом с собой. Рядом с синей картонной папкой, которой там раньше не было.
— Спасибо, — произнес он без интонации.
Мое сердце, уже целый вечер сжатое в холодный ком, дрогнуло.
— Максим, что случилось? Говори, пожалуйста. Мы же всегда все обсуждали.
Он молча взял синюю папку. Движение было резким, будто он оттягивал этот момент до последнего и теперь решил действовать быстро, как хирург, делающий разрез. Он раскрыл папку и вытащил оттуда не несколько листов, а всего два. Бумаги формата А4. Без изысков. Простые распечатки. Протянул их мне.
— Случилось это.
Я взяла листы. В глазах заплясали черные буквы. «Заключение молекулярно-генетической экспертизы». Номера, графики, таблицы. Я лихорадочно скользила взглядом по тексту, пытаясь ухватиться за смысл. И нашла. Выделенные жирным шрифтом строки в конце каждого листа.
«В результате проведенного исследования биологического материала исключается отцовство гражданина М.В. Орлова в отношении ребенка М.А.
Орловой (образец №1)».
И ниже, на втором листе, те же слова. Только имя — К.А. Орлов. Кирилл.
Воздух из легких вышел разом. Звук, который я издала, был не криком, не стоном. Это был короткий, хриплый выдох человека, получившего удар под дых. Мир вокруг поплыл, свечи на столе расплылись в два желтых размазанных пятна. Я смотрела на эти строчки, потом на его каменное лицо, потом снова на бумагу. Мой мозг отказывался понимать.
— Что… что это? — прошептала я. Голос был чужим.
— Это правда, — сказал он четко, отчеканивая каждое слово. — Я все проверил. Тайно. Два месяца назад. Это не мои дети, Анна.
Он произнес их, наших детей, словно читал диагноз из истории болезни. Без боли. Без сомнения. С каким-то даже… облегчением.
— Ты… ты что, вообще… Это же бред! — в моем голосе прорвался первый надтреснутый смешок отчаяния. — Максим, это же Маша и Кирилл! Твоя дочь! Твой сын! На кого он похож, как не на тебя? Вспомни свои детские фото!
— Доказательства на бумаге, — холодно парировал он, ткнув пальцем в распечатку. — Вся наша жизнь… эти восемь лет… они были построены на лжи. Ты меня обманывала. Каждый день. Все эти годы.
Его слова падали на меня, как камни. Каждое — новый ушиб, новая трещина.
— Я? Обманывала? — я задохнулась от несправедливости. — Максим, очнись! Кто все эти годы вставал к детям по ночам? Кто сидел на больничных? Чьи родители помогали нам с первого дня, а твоя мать только критиковала? Какой обман? О чем ты?!
— Хватит, — он отрезал, поднимаясь с дивана. Выглядел огромным и чужим в полумраке нашей гостиной. — Я не хочу это обсуждать. Я не могу больше здесь находиться. Не могу на них смотреть.
— На СВОИХ детей смотреть не можешь? — выкрикнула я.
— Это не мои дети, — повторил он, как мантру. — Расти их сама. Я съезжаю. Сегодня.
В этот момент раздался звонок в дверь. Резкий, длинный, настойчивый. Так не звонят друзья. Так звонят те, кто пришел по делу. Кто уверен в своем праве войти.
Максим, не глядя на меня, направился к входной двери. Сердце у меня бешено колотилось, в висках стучало. Я все еще сжимала в руках эти листы, эти нелепые, чудовищные бумажки, которые в одну секунду перечеркнули все: нашу любовь, нашу семью, наше доверие.
Он открыл дверь.
На пороге, в ярком свете лампы на лестничной клетке, стояли двое. Свекровь, Галина Петровна, в своей неизменной норковой шубке, хотя на улице было уже довольно тепло. И ее младший сын, мой деверь Игорь, с самодовольной ухмылкой на лице и большими спортивными сумками в руках.
Галина Петровна окинула меня оценивающим, ледяным взглядом, словно видя впервые, и шагнула через порог.
— Ну что, — сказала она, не здороваясь. — Обсудили уже всё?
Слова свекрови прозвучали как щелчок выключателя. Весь мой внутренний ступор, вся ледяная оцепененность от услышанного вдруг сменились адреналиновой волной. Я судорожно скомкала злополучные листы с «экспертизой» и инстинктивно сделала шаг назад, в глубь прихожей, будто пытаясь отгородиться от вторжения.
Игорь, не дожидаясь приглашения, грузно внес свои сумки и поставил их прямо на паркет, оставив темные полосы от уличной грязи. Он оглядел прихожую, его взгляд скользнул по вешалке, по зеркалу, будто производя оценку.
— Мама объяснила мне все, Анна, — снова заговорил Максим. Он не смотрел мне в глаза, его взгляд был прикован к узору на паркете. — Ты меня обманывала годы. Я… я не могу это простить.
Голос его дрогнул, но не от боли, а от чего-то другого — от заученной, накачанной в него обиды.
— Какой обман, Максим?! — вырвалось у меня. Я показала ему скомканную бумагу. — Что это вообще такое? Откуда это? Какая лаборатория? Ты хоть понимаешь, что несешь?!
— Понимаю, — отрезал он. — Больше, чем когда-либо.
Галина Петровна тяжело вздохнула, снимая шубку. Она повесила ее на крючок, аккуратно поправила воротник, заняв таким образом место на нашей вешалке. Ритуал простой, бытовой, но в нем было столько наглого, захватнического спокойствия, что у меня похолодело внутри.
— Ну, чего шумим? Всё и так ясно, — сказала она, проходя в гостиную.
Ее глаза, холодные и блестящие, как пуговицы, провели ревизию: стол с неубраным ужином, потухшие свечи, бархатную коробочку с часами. Она фыркнула. — Лирикой сейчас заниматься поздно. Надо вопросы решать.
— Какие вопросы? — спросила я, следуя за ней. Мое сердце колотилось так громко, что я боялась, они услышат его стук. — Какие вопросы, Галина Петровна? Мой муж только что предъявил мне какую-то фальшивку и заявил, что мои дети ему не родные! Это что, вопрос для обсуждения?
Она обернулась ко мне, сложив руки на животе. Поза опытного прокурора.
— Вопрос жилья, дорогая. Вопрос имущества. И вопрос твоей дальнейшей репутации. Хотя, какая уж там репутация… — она многозначительно покачала головой. — Но сына моего я в обиду не дам.
Игорь тем временем прошел в зал и опустился в кресло, то самое, любимое кресло Максима, где он читал детям сказки. Игорь положил ноги на пуфик и достал телефон.
— Вы что здесь делаете? — прошептала я, чувствуя, как почва уходит из-под ног. — Максим, объясни, что происходит!
Но Максим молчал, прислонившись к дверному косяку. Он смотрел в пол, и по его лицу было видно, что он мысленно уже не здесь. Его увезли далеко, в какую-то другую реальность, где он — жертва, а я — коварная обманщица.
— Что делаем? Помогаем сыну в трудную минуту, — голос свекрови зазвенел фальшивой добродетельностью. — Он один не справится с такой подлостью. Квартира, между прочим, покупалась, когда мы, родители, помогали. Очень существенно помогали. И формально она, может, и ваша совместная, но морально… — она сделала паузу, давая словам набрать вес. — Морально она имеет ко мне самое прямое отношение. А учитывая, какие тут теперь «дети» прописаны… Это уже не семья, Анна. Это обман на доверии. И жилье должно вернуться к законной семье.
Меня будто ошпарили.
— Вы… вы что, серьезно? Вы пришли выгнать меня с детьми? Прямо сейчас?
— Не драматизируй, — отозвался Игорь, не отрываясь от экрана. — Никто тебя на улицу не выгонит. Уступишь квартиру цивилизованно — поможем с съемом чего-нибудь на первое время. Или к своим родителям съезжай, в Воронеж, кажется? У них же домик есть.
Каждое его слово было как пощечина. «Уступишь». «Цивилизованно». Они уже все решили. Они уже распределили наши жизни.
— Максим! — крикнула я, уже не сдерживаясь. — Ты слышишь это? Твоя мать и твой брат пришли делить нашу квартиру! Ты что, с ними в сговоре? Ты им поверил больше, чем мне? Больше, чем своим глазам?
Он поднял на меня взгляд. В его глазах мелькнуло что-то — искра стыда, смущения. Но Галина Петровна кашлянула, и эта искра погасла, задавленная тяжелым, властным взглядом матери.
— Я верю фактам, Анна, — глухо сказал он. — А мама… мама помогает мне не наделать ошибок.
— Ошибок? — я засмеялась, и этот смех прозвучал истерично. — Ты уже совершил самую большую ошибку в своей жизни, Максим! И не я тебе ее подсунула!
В этот момент из детской донесся плач. Кирилл. Его разбудили голоса. Плач был испуганный, растерянный. Мое материнское сердце, разрываемое между яростью и страхом, рванулось на этот звук.
Я бросилась в детскую, толком не закрыв за собой дверь. Кирилл сидел на кровати, вытирая кулачками глаза. Маша тоже проснулась и смотрела на меня большими, вопрошающими глазами в полутьме.
— Мама, что там? Почему папа так громко? И бабушка Галя здесь?
— Все хорошо, родные, все хорошо, — зашептала я, садясь между их кроватями и обнимая обоих. Руки мои дрожали. — Просто… взрослые обсуждают дела. Спите.
Но «обсуждать дела» взрослые, судя по голосам, продолжали весьма интенсивно. Доносились обрывки фраз: «…завтра к юристу…», «…вещи сложить…», «…свидетели нужны…».
— Мама, я боюсь, — прижался ко мне Кирилл.
Это «боюсь» стало последней каплей. Страх за детей пересилил панику. Внутри что-то щелкнуло, включился холодный, ясный расчет. Я не могу сейчас позволить себе истерику. Я должна их защитить.
— Ничего не бойтесь. Я здесь. Я с вами. Ложимся спать.
Я укрыла их, еще раз поцеловала, напевала что-то бессвязное, пока их дыхание снова не стало глубже. Но сон их был тревожным, они вздрагивали.
Выйдя в коридор на цыпочках, я прикрыла дверь.
Из гостиной доносился приглушенный, но отчетливый голос Игоря:
— …ну, братан, не кисни. Завтра с утра к моему человеку, он все грамотно оформит. Развод по упрощенке, оспаривание отцовства, выселение. Главное — не вестись на ее слезы. Все уже решено.
И тихий, покорный голос Максима:
— Ты уверен, что с юристом все чисто?
— Абсолютно. Мама все проверила. Он спец по таким делам. Быстро и без шума.
Без шума. Выселение. Оформит.
Меня охватила такая волна беспомощной ярости, что я едва устояла на ногах. Они планировали это. Хладнокровно. Вместе. Семья против меня. Против нас.
Я вернулась в свою спальню, захлопнула дверь и прислонилась к ней спиной, скользя вниз, пока не села на пол. В ушах стоял звон. Мне нужно было думать. Действовать. Но куда звонить? В три часа ночи? Родителям? Они за тысячу километров, они впадут в панику. Подругам? Что они смогут сделать против этой спланированной атаки?
Я достала телефон. Руки тряслись. Я открыла браузер, в отчаянии набрала: «что делать, если муж выгоняет из квартиры с детьми». Пока грузились ответы, я услышала шаги в коридоре. Кто-то подошел к двери детской, постоял, затем шаги удалились.
Тишина, которая воцарилась потом, была хуже крика. Она означала, что они остаются. Что они уже чувствуют себя хозяевами.
Я сидела на холодном полу, прижав лоб к коленям, и пыталась дышать ровно, заглушая подкатывающий к горлу комок паники. Из соседней комнаты, где остался Игорь, доносился звук компьютерной игры. Он уже обосновался.
А где-то там, в гостиной или на кухне, сидела Галина Петровна и, наверное, пила наш чай, строя планы, как выставить за дверь меня и моих «ненастоящих» детей. А Максим… Максим, мой муж, отец этих детей, просто подчинялся. Он уже сделал свой выбор.
И этот выбор был не в нашу пользу.
Ночь не принесла покоя. Я не сомкнула глаз, сидя у двери детской, прислушиваясь к каждому шороху в квартире. Шаги, смыв в туалете, приглушенный разговор из гостиной. Игорь, кажется, уснул на диване. Максим ушел в кабинет и заперся. Галина Петровна, судя по всему, расположилась в гостевой комнате. Моя собственная квартира превратилась во враждебный лагерь, и я была в осаде.
Когда в окнах засинело предрассветное небо, я услышала, как в ванной кто-то умывается. Потом запахло кофе. Они начинали день в моем доме, как будто так и надо.
Я заставила себя подняться, зашла в детскую. Маша и Кирилл спали, но сон их был беспокойным. Кирилл всхлипывал, ворочался. Надо было как-то собраться. Для них.
Я тихо закрылась в ванной, умылась ледяной водой, глядя на свое бледное, с тёмными кругами под глазами отражение в зеркале. «Ты должна держаться, — сказала я себе беззвучно. — Ради них».
Когда я вышла, на кухне уже царила Галина Петровна. Она стояла у плиты, помешивая что-то в моей кастрюле. Игорь жевал бутерброд, развалившись на стуле. Максима не было видно.
— А, проснулась, — сказала свекровь, не оборачиваясь. — Кофе налила себе, детям сварила манную кашу. Ты, я посмотрю, их балуешь. Каша должна быть без сахара, полезнее.
Мое лицо застыло маской. Я молча подошла к шкафу, достала три тарелки для детей. Мои руки не дрожали теперь. Их сковывала холодная, нарастающая ярость.
— Где Максим? — спросила я ровным голосом.
— Уехал. Дела, — отозвался Игорь, играя ножом. — Встреча с юристом, документы готовить. Попросил не мешать.
«Попросил не мешать». Значит, они отстранили его от меня окончательно. Чтобы я не могла до него достучаться.
— Мама, а где папа? — в кухню вошла Маша, потягиваясь. Увидев бабушку и дядю, она насторожилась.
— Папа ушел по делам, — ответила я, стараясь, чтобы голос звучал нормально. — Иди умывайся, сейчас будем завтракать.
Пока дети были в ванной, Галина Петровна поставила передо мной на стол чашку с кофе. Жест казался почти заботливым, если бы не выражение ее лица — жесткое, решающее.
— Давай поговорим по-взрослому, Анна, — начала она, садясь напротив. — Без истерик. Ситуация, сама понимаешь, пахнет уголовным делом. Мошенничество. Подлог документов. Максим мог бы и в милицию заявление написать, но он добрый, сердцем не каменный. Разрушать тебе жизнь не хочет.
Я молча смотрела на нее, чувствуя, как внутри все сжимается в тугой, болезненный узел.
— Поэтому предлагаю цивилизованный выход, — она вынула из кармана халата конверт и положила его на стол между нами. — Ты берешь детей, берешь эти деньги. Пятьдесят тысяч. На первое время хватит. И тихо, без скандала, съезжаешь отсюда. Претензий на имущество не имеешь. Квартира, машина, все, что нажито, остается Максиму как пострадавшей стороне.
Я посмотрела на невзрачный серый конверт. Пятьдесят тысяч. За восемь лет жизни. За двоих детей. За нашу квартиру.
— А что взамен? — спросила я, и мой голос прозвучал удивительно спокойно.
— Взамен мы не будем поднимать шум. Не будем писать заявления. Не будем рассказывать всем, какая ты… женщина, — она выбрала это слово с явным отвращением. — Ты сможешь начать жизнь с чистого листа. Где-нибудь в своем Воронеже. Там и репутация твоя не пострадает сильно.
Она говорила так, будто оказывала мне невероятную милость. Спасала от позора, который они же и готовились на меня обрушить.
— И еще одно, — добавила свекровь, ее взгляд упал на мою левую руку. — Кольцо. Обручальное. Оно фамильное, от моей матери. Максимовой семье принадлежит по праву. Дай его сюда.
Это было уже слишком. Эта наглая, циничная претензия на символ, который для меня давно уже ничего не значил, кроме воспоминаний, взорвала плотину внутри. Все, что копилось за ночь — страх, обида, беспомощность — переплавилось в чистый, белый гнев.
Я медленно сняла кольцо. Оно легко соскользнуло с пальца, будто и не держалось вовсе. Я посмотрела на этот простой золотой ободок, который когда-то давал мне такое чувство защищенности, принадлежности. А потом, не сводя глаз с Галины Петровны, я не положила, а швырнула его прямо ей в лицо.
Кольцо звонко ударилось о ее лоб и упало на кафельный пол, подкатилось к ножке стула.
В кухне повисла гробовая тишина. Игорь перестал жевать. Свекровя побледнела, на ее лбу заалело красное пятно от удара. В ее глазах вспыхнула ярость, но почти сразу погасла, сменившись ледяным, расчетливым презрением.
— Ну что ж, — прошипела она, медленно наклоняясь, чтобы поднять кольцо. — Значит, по-хорошему не хочешь. Сама напросилась.
Она встала, поправила халат. Ее лицо снова стало непроницаемым.
— Максим сегодня вечером привезет документы на подпись. Будь добра, приготовь паспорт и свидетельства детей. И… освободи шкафы в спальне. Ему его вещи понадобятся.
Она вышла из кухни, гордо неся поднятую голову. Игорь, хихикнув, последовал за ней.
Я осталась одна. Дети вышли из ванной, напуганные тишиной и напряжением, которое висело в воздухе.
— Мам, что случилось? — спросила Маша.
— Ничего, солнышко. Ничего. Садитесь завтракать.
Я налила им каши, налила себе кофе, но не могла сделать ни глотка. В горле стоял тот самый ком, который грозился прорваться рыданиями. Но я не могла. Не перед ними.
Мы доели почти в полной тишине. Потом я отправила детей собирать игрушки в их комнате, сказав, что, возможно, мы поедем в гости к бабушке. Это была слабая, прозрачная ложь, но другого объяснения у меня не было.
Через час Галина Петровна и Игорь, одетые по-уличному, собрались уходить. Свекровь, уже в своей норковой шубке, остановилась в прихожей и обернулась ко мне. Ее взгляд был торжествующим.
— О, да, чуть не забыла. Чтобы избежать лишних… эмоциональных сцен, мы позаботились о порядке. Я сменила вчера вечером личинку в замке на подъездной двери. Для безопасности. Новые ключи получишь, когда подпишешь все бумаги об отказе от претензий на имущество. Не волнуйся, продукты тебе Игорь может занести, если что.
Она сказала это так буднично, как будто сообщала, что вынесла мусор. А затем повернулась и вышла, щелкнув за собой дверью нашей квартиры.
Я стояла посреди прихожей, слушая, как их шаги затихают на лестнице. Ее слова медленно доходили до моего сознания, обретая чудовищный смысл.
«Сменила личинку в замке на подъездной двери».
Они не просто захватили мою квартиру. Они взяли в заложники весь мой выход из дома. Они физически отрезали меня от внешнего мира.
Без этих ключей я не могла даже вынести мусор, не говоря уже о том, чтобы вести детей в сад или школу. Или сбежать.
Это была не просто наглость. Это было уже самоуправство. Незаконное лишение свободы передвижения. В голове, затуманенной болью и гневом, прорезалась первая четкая юридическая формулировка.
Они перешли черту. И эта черта, возможно, давала мне какой-то шанс. Но сначала нужно было понять, как из этого капкана выбраться.
Слова свекрови о смененном замке повисли в воздухе, тяжелые и зловещие. Я стояла в прихожей, прислушиваясь к тишине, которая наступила после их ухода. Это была не мирная тишина, а гнетущая, как перед грозой. Я была заперта в собственной квартире. Мысль о том, чтобы позвонить родителям, снова пронзила мозг, но я отогнала ее. Расстроить их, заставить немедленно бросать все и мчаться за тысячу километров, не имея плана, — это было бы проявлением слабости. А я не могла себе этого позволить. Не сейчас.
Дети, напуганные вчерашней ночью и утренней сценой, не отходили от меня ни на шаг. Кирилл цеплялся за мою ногу, Маша смотрела большими, вопрошающими глазами.
— Мама, мы правда поедем к бабушке Гале? — спросила Маша, и в ее голосе прозвучала надежда, что, может быть, все это недоразумение.
— Нет, солнышко, не к ней, — сказала я, присаживаясь перед ними на корточки и беря их за руки. Их ладошки были такими маленькими и теплыми. — Мы… мы просто сегодня не пойдем в сад и в школу. У нас выходной. Будем отдыхать.
— А папа вернется? — прошептал Кирилл.
— Не знаю, — ответила я честно. Сказать «да» было бы ложью, в которую они поверят, а потом больнее разочаруются. — Но что бы ни случилось, я всегда буду с вами. Всегда. Поняли?
Они кивнули, не до конца понимая, но чувствуя мою решимость. Эта решимость была пока что единственным, что у меня оставалось.
Нам нужно было выйти из дома. Хотя бы для видимости нормальности. И чтобы я могла подумать. Наскоро накормив детей завтраком, я стала собираться на прогулку. План был прост: выйти, дойти до парка, возможно, там, на свежем воздухе, в голове прояснится. Но когда я потянула ручку входной двери нашей квартиры, меня охватил иррациональный страх. А что, если они сменили и эту личинку? Я открыла. Нет, наша дверь поддалась. Но следующее препятствие ждало внизу, у выхода из подъезда.
Я повела детей по лестнице. Сердце бешено колотилось. Подойдя к тяжелой железной двери, я вставила свой ключ. Он не поворачивался. Совсем. Я попробовала снова, надавила. Никакой реакции. Замок был действительно новый, блестящий, чужой. Меня охватила паника. Мы в ловушке.
— Мама, что там? — спросила Маша.
— Ничего, просто ключ заедает, — солгала я, ощущая, как по спине бегут мурашки.
В этот момент снаружи послышались шаги, и дверь резко распахнулась извне. На пороге оказалась наша соседка с третьего этажа, Людмила Борисовна. Женщина лет шестидесяти, бывший юрист, а ныне — грозная и уважаемая пенсионерка, известная своим острым умом и таким же острым языком. Она несла сумку с продуктами.
— О, Анна, здравствуйте! — сказала она, пропуская нас взглядом. Ее внимательные глаза, привыкшие подмечать детали, сразу же зафиксировали мое бледное, перекошенное тревогой лицо, детские испуганные глазенки и ключ, который я все еще бессмысленно сжимала в руке. — Что-то случилось? Вы на себя не похожи.
Ее прямой, не терпящий отговорок тон, который в другое время мог бы показаться бесцеремонным, сейчас прозвучал как спасательный круг.
— Людмила Борисовна, — выдохнула я, и голос мой предательски задрожал. — Вы не могли бы… я не знаю…
— Пошли ко мне, — коротко сказала она, не дожидаясь конца фразы. — Чайку попьем. А дети… у меня как раз пара старых журналов с картинками есть.
Мы поднялись к ней. Ее квартира пахла кофе, книгами и спокойствием. Пока дети, притихшие, разглядывали «Мурзилку» десятилетней давности, Людмила Борисовна поставила на стол чайник и, сев напротив меня, уставилась на меня своим пронзительным взглядом.
— Ну, выкладывайте. По порядку. Вижу, дело пахнет не просто семейной ссорой.
И я выложила. Всё.
С годовщины и синей папки до ночного вторжения, ультиматума со свечкой и смененного замка. Говорила сбивчиво, путаясь, иногда срываясь на слезы, которые я яростно смахивала. Она слушала молча, не перебивая, лишь изредка ее тонкие губы складывались в жесткую складку.
Когда я закончила, она долго молчала, попивая чай.
— Дураки, — наконец произнесла она с ледяным спокойствием. — Наглые, алчные и глупые дураки. И ваш муж — самый главный из них, простите за прямоту.
— Но что мне делать? — прошептала я. — Они же выгонят нас! У Максима уже есть какие-то бумаги!
— А вы эти «бумаги» внимательно читали? — спросила Людмила Борисовна, прищурившись. — Печати? Название лаборатории? Номер лицензии? Были ли там подписи экспертов, которых можно проверить? Или это просто листок с волнистыми линиями и парой строчек, набранных в Word?
Я замерла. В голове всплыло изображение тех листов. Они и правда выглядели… кустарно. Никаких мокрых печатей, смазанных штампов. Чистая распечатка.
— Я… я не помню детально. Я была в шоке.
— Вот то-то и оно. Первое, — она отхлебнула чаю и поставила чашку со стуком. — Никуда вы из квартиры не съезжаете. Ни под каким предлогом. Ваша прописка там? Есть.
— Да.
— Дети прописаны?
— Да.
— Квартира куплена в браке?
— Да, в ипотеку, мы ее уже выплатили.
— Значит, это совместно нажитое имущество. И вы имеете на него право независимо от того, чей там биологический материал у детей. Пока отцовство официально не оспорено в суде, а ваш муж вписан в свидетельства о рождении, он — отец. Со всеми правами и обязанностями. Второе, — она подняла указательный палец. — Смена замка в общедомовой собственности без решения собрания жильцов и без вашего ведома — это самоуправство. Статья 330 Уголовного кодекса, между прочим. Запомнили?
Я кивнула, чувствуя, как в голове начинает проясняться. Она говорила на языке фактов и законов, а не эмоций. И это было то, что мне отчаянно нужно было.
— Третье и самое важное, — Людмила Борисовна отодвинула чашку и сложила руки на столе. — Вам нужен не плакат, а оружие. Ваше оружие — официальная, судебная генетическая экспертиза. Назначенная судом. Проведенная в аккредитованной лаборатории. С соблюдением всей процедуры. Только ее результат будет иметь силу. Все остальное — бумажка для запугивания.
— Но как ее сделать? И… а вдруг… — мой голос дрогнул.
— А вдруг что? — старушка пристально посмотрела на меня. — Вы-то сами-то сомневаетесь?
— Нет! — вырвалось у меня так громко и искренне, что я сама испугалась. — Конечно, нет! Это же абсурд!
— Тогда и бояться нечего. Порядок такой: вам нужен адвокат по семейным делам. Я дам вам контакты. Он поможет подать иск о расторжении брака. И сразу же — ходатайство о назначении судебной молекулярно-генетической экспертизы для установления отцовства. Пока это все рассматривается, вы остаетесь в квартире. И требуете с мужа алименты. Да-да, не делайте такие глаза. Пока он записан отцом, он обязан их платить. Это заставит его шевелиться.
В ее словах была такая четкая, железная логика, что моя паника начала отступать, уступая место сосредоточенности. Появился план. Пусть сложный, пусть болезненный, но план.
— Спасибо, Людмила Борисовна, — сказала я искренне. — Вы не представляете…
— Представляю, — она махнула рукой. — Видела всякое. Главное — не сдаваться и не вестись на их провокации. А теперь идите, успокаивайте детей. И… — она немного помолчала, — загляните в бумаги мужа. Могли ли остаться чеки, контакты? Любая зацепка.
Мы вернулись в квартиру. Дети, утомленные переживаниями, быстро уснули. Я же, следуя совету, снова вошла в кабинет. Максим, уходя, был, видимо, в такой спешке или уверенности в своей правоте, что не особо прибирал. В ящике его письменного стола, под папкой со старыми счетами, я нашла то, что искала. Небольшой белый чек из магазина «Мед-Лаб», суммы в три тысячи рублей, и рядом — черновик заявления на развод, написанный от руки не его почерком. Чей-то уверенный, размашистый.
Игоря? Или того самого «юриста»? В заявлении уже были вписаны наши с Максимом данные, и в графе «причина» стояло: «утрата доверия в связи с установлением факта неотцовства».
Я взяла чек и черновик. Мои руки не дрожали. Это были не просто бумажки. Это были первые вещественные доказательства в мою пользу. Доказательства того, что все это готовилось, что мой муж пошел в какую-то сомнительную лавочку, а не в серьезное учреждение.
Я положила чек и черновик в конверт и спрятала его на самой верхней полке шкафа, за стопкой постельного белья. Теперь у меня было не только знание, но и первые козыри. Очень небольшие, но все же.
Следующим шагом должен был стать звонок адвокату. Но сначала нужно было как-то решить вопрос с замком. Без выхода из подъезда я была как в клетке.
Я подошла к окну и выглянула во двор. Шел мелкий, противный дождь. Мир снаружи казался серым и враждебным. Но теперь, благодаря Людмиле Борисовне, я знала, что даже у этой серости есть свои правила. И я собиралась по ним играть. Играть на победу.
Дождь стучал по стеклу весь день, превращая мир за окном в размытое серо-зеленое пятно. Этот стук отдавался в висках монотонным, тревожным ритмом. Дети, запертые в четырех стенах, начинали скучать и капризничать. Их обычная жизнь — сад, школа, прогулки — была нарушена, и они не понимали почему. Объяснить, что мы фактически в осаде из-за нового замка на двери, я не могла.
— Мам, когда мы пойдем гулять? — ныл Кирилл, тыча пальцем в мокрое окно. — Я хочу на горку.
— Скоро, родной, как только дождик перестанет, — автоматически отвечала я, листая на телефоне сайты юридических контор, которые дала Людмила Борисовна. Я выбрала одну, специализирующуюся на семейном праве. Написала в мессенджер краткий, сухой запрос: «Требуется консультация по вопросу оспаривания отцовства и раздела имущества. Срочно». Ответа пока не было.
Беспокойство грызло меня изнутри. Мысль, что они там, снаружи, что-то затевают, пока я заперта здесь, не давала покоя. Я проверяла почту, соцсети — тишина. Это затишье было хуже бури.
Оно закончилось около трех часов дня. На мой телефон пришло сообщение от Кати, моей коллеги по бухгалтерии. Обычно наши переписки ограничивались рабочими мемами и обсуждением отчетности. Сейчас же сообщение было странным: «Ань, привет. Ты в порядке?»
Я нахмурилась.
— В смысле? В порядке. А что?
Три точки танцевали несколько секунд.
— Ну, просто… ты не смотришь Фейсбук? Там твоя свекровь что-то активно пишет. Может, взломали ее?
Ледяная волна прокатилась по спине. Я редко заходила в Фейсбук, но сейчас пальцы сами потянулись к иконке. Мне даже искать не пришлось. Пост Галины Петровны, размещенный пару часов назад, уже гудел комментариями. Заголовок был кричащим: «Сердце матери разрывается! Как невестка 8 лет водила за нос моего бедного сына!»
Я открыла. Текст был виртуозной смесью полуправды, намеков и откровенной лжи.
«Друзья, родные! Не знаю, как и поделиться этой болью. Мой сын, честный, трудолюбивый человек, всю жизнь строивший семейное гнездышко, оказался жертвой чудовищного обмана. Всё, во что он верил, — ложь. Дети, которых он любил как родных... оказались не его. Да-да, вы не ослышались. Экспертиза ДНК это подтвердила. Всю жизнь его обманывала та, кому он доверял больше всех. А теперь эта... женщина... претендует на его имущество, на квартиру, которую он зарабатывал потом и кровью! Сердце разрывается от жалости к нему и от гнева на такую подлость. Сын в шоке, не знает, как жить дальше. Держитесь, сынок! Мама с тобой! И все честные люди — с нами!»
К посту было прикреплено две фотографии. Одна — старый снимок Максима в юности, где он смотрел в камеру с открытой, доверчивой улыбкой. Вторая — наша с ним фотография с отдыха три года назад, но я на ней была грубо вырезана. Остался только Максим, сидящий за столиком в кафе, и его одинокий, печальный (как теперь можно было трактовать) профиль.
А под постом — лес комментариев. В основном от ее знакомых, дальних родственников, парочки старых подруг Максима.
«Галочка, какие времена настали! Держись!», «Макс, соболезную, братан.
Если что, мы рядом», «Аня, ну как же ты могла? Я тебя за свою считала!», «Выгоняй ее в шею, и чтобы алиментов не видела!», «Юриста хорошего надо, Галя, все отсудить!».
Меня тошнило. Они развернули настоящую информационную войну. Окружили меня стеной общественного порицания, даже не выслушав мою сторону. И самое страшное — они уже создавали образ: он — бедная жертва, я — алчная, лживая ведьма.
Пальцы дрожали, когда я набирала номер Максима. Он взял трубку после пятого гудка.
— Ты видел, что твоя мать выставляет в сеть? — выпалила я, не здороваясь.
— Анна, не начинай, — его голос звучал устало и раздраженно. — Мама просто выплескивает боль. Ей тоже тяжело.
— Боль? — я задохнулась от возмущения. — Она поливает меня грязью на весь город! Она называет наших детей «не его»! Ты понимаешь, что это? Это клевета!
— Это правда, — холодно сказал он. — И люди имеют право знать, на какую подлость способны некоторые. Не позорься еще больше.
Он положил трубку. Я сидела, глядя в экран телефона, чувствуя себя абсолютно одинокой и растоптанной. Они были вместе. Целым лагерем. А я — одна с двумя детьми, против которых теперь ополчился, казалось, весь мир.
Через полчаса раздался еще один звонок. Служебный. Мой непосредственный начальник, Сергей Петрович.
— Анна, здравствуйте, — его голос был необычно официальным. — Вы сегодня на работе не появились. Не заболели?
— Я… у меня семейные обстоятельства, Сергей Петрович. Очень срочные. Я предупредила Катю, что не смогу.
— Да-да, Катя говорила, — он помолчал. — Слушайте, Анна, я, конечно, не вправе лезть в вашу личную жизнь. Но… стали доходить некоторые слухи. И пост в соцсетях вашей родственницы… это, конечно, неприятно. Вы понимаете, у нас коллектив дружный, клиенты серьезные. Нам бы не хотелось, чтобы личные… проблемы сотрудников как-то сказывались на рабочей атмосфере и репутации фирмы.
Он говорил обтекаемо, но смысл был ясен, как божий день: «У нас проблемы из-за тебя. Увольняйся или реши свои дела, но чтобы не было скандала».
— Я все понимаю, Сергей Петрович. Я разберусь. На следующей неделе буду на работе.
— Надеюсь на это, — сухо сказал он и повесил.
Я опустила голову на стол. Атака шла со всех сторон: семья, общественное мнение, работа. Они методично выжигали почву под моими ногами, пытаясь оставить меня без поддержки, без средств, без репутации. Чтобы я сдалась и ушла тихо, как они и хотели.
Вечером, когда дети, наконец, уснули, истощенные бездельем и сгущавшейся в доме тревогой, раздался резкий стук в дверь. Не звонок, а именно стук — кулаком. Громко, властно.
Сердце упало. Я подошла к двери, посмотрела в глазок. На площадке стоял Максим. И не один. С ним были два мужчины. Один — тот самый Игорь, с самодовольной ухмылкой. Второй — незнакомый, коренастый, в спортивной куртке, с недобрым лицом.
Я открыла дверь, оставив цепочку.
— Анна, открой. Надо поговорить, — сказал Максим. Он выглядел измученным, но в его глазах горела какая-то новая, жесткая решимость.
— Мы и так можем поговорить. Кто эти люди? — я кивнула на незнакомца.
— Свидетели, — отрезал Игорь. — Чтобы ты опять истерику не закатила. Открывай, не выдумывай.
— Я не буду открывать с посторонними. Максим, если хочешь говорить, заходи один.
— Я сказал — открой! — неожиданно рявкнул Максим и дернул дверь на себя. Цепочка натянулась, но выдержала. — Мне нужно забрать мои вещи! И мой ноутбук. Он на работе нужен!
— Ты можешь забрать свои вещи завтра, в нормальной обстановке, — сказала я, стараясь держать голос ровным, хотя внутри все дрожало.
— Нет! Сейчас! — он снова дернул дверь. За его спиной незнакомец переминался с ноги на ногу, будто готовый в любой момент вмешаться.
— Я вызову полицию, Максим.
— Вызывай! — крикнул Игорь. — Пусть приезжают! Им будет интересно посмотреть на мать-обманщицу!
В этот момент из детской донесся испуганный плач. Кирилл. Потом заплакала и Маша. Их крики, полные страха, пронзили меня, как ток.
— Вы пугаете детей! Уходите! — закричала я уже не в силах сдерживаться.
Но Максим, будто не слыша ни меня, ни детей, с силой уперся плечом в дверь.
— Ноутбук! Он в кабинете на столе! Принеси его сейчас же!
Я поняла, что он не уйдет. Что этот спектакль с «свидетелем» и агрессией — часть плана по моральному давлению. Я отстегнула цепочку. Дверь тут же распахнулась, и они ввалились в прихожую. Максим направился в кабинет. Игорь и незнакомец остались стоять у входа, перекрывая собой выход.
Максим вынес ноутбук в рюкзаке. Потом начал ходить по квартире, срывая со стены свои фотографии, хватая с полок книги, складывая в большую спортивную сумку, которую принес с собой. Он действовал резко, грубо, не глядя на меня.
— Папа? — на пороге гостиной появилась Маша в пижамке. Ее лицо было мокрым от слез. — Папа, ты что делаешь?
Он замер на секунду, взглянул на нее. Что-то дрогнуло в его лице — боль, растерянность? Но он тут же отвел глаза.
— Собираю свои вещи. Иди спать.
— Ты уезжаешь?
— Да.
— Надолго?
Он не ответил. Вместо этого нагнулся и стал с силой сгребать в сумку игрушки, лежавшие на диване — конструктор Кирилла, плюшевого зайца Маши.
— Это детские игрушки! — не выдержала я, бросаясь к нему. — Оставь их!
— Это мои вещи! Я это покупал! — огрызнулся он, выхватывая зайца из моих рук. В его глазах горел уже не просто гнев, а какая-то истеричная, слепая ярость. — Всё, что здесь есть, — куплено на мои деньги! На деньги того, кого ты обманывала! Ты не имеешь права даже дышать этим воздухом!
Он швырнул игрушки в сумку и застегнул ее на молнию. Потом поднял сумку и рюкзак.
— Завтра приеду за остальным. И чтобы к вечеру ты определилась с подписанием бумаг. Или будет хуже.
Он толкнул Игоря плечом, давая знак уходить, и они вывалились на площадку. Дверь захлопнулась.
Я стояла посреди прихожей, обняв плачущих детей. В квартире царил хаос: сдвинутая с места мебель, пустые места на полках, на полу валялись несколько книг, выпавших из сумки. А в ушах все еще стоял его крик: «Ты не имеешь права даже дышать этим воздухом!»
Это было уже не просто предательство. Это была война на уничтожение. И я поняла, что больше не могу просто обороняться. Нужно было переходить в контратаку. И первое, что я сделала, — достала телефон и включила диктофон. В следующий раз я буду готова.
Три дня. Три дня мы были заперты в квартире, как в осажденной крепости. Дождь кончился, за окном сияло весеннее солнце, но оно было для нас недоступно. Я звонила в управляющую компанию — они разводили руками: менять замок в подъездной двери без решения собрания собственников незаконно, но чтобы его поменять обратно, нужно письменное заявление от меня и, желательно, от других жильцов. А другие жильцы, напуганные или равнодушные, не горели желанием связываться со «скандальной семьей с третьего этажа».
Детям я сказала, что замок сломался, что его скоро починят. Но Маша, с ее взрослой, проницательной душой семилетки, уже не верила.
— Это бабушка Галя нам мстит, потому что ты ее прогнала? — спросила она однажды за завтраком.
Я не нашлась что ответить. Прогнала? Если бы.
Но я не сидела сложа руки. Контакты от Людмилы Борисовны оказались золотыми. Адвокат, Елена Викторовна, выслушала меня по телефону, попросила прислать сканы документов — паспорта, свидетельств, чека из «Мед-Лаба» — и назначила встречу в своем офисе на следующий день. Остался вопрос: как туда попасть?
Помогла опять же Людмила Борисовна. Она просто позвонила участковому, Анатолию Сергеевичу, с которым была, видимо, в каких-то давних служебных отношениях, и коротко объяснила ситуацию: «Женщина с двумя малолетними детьми незаконно ограничена в передвижении, совершено самоуправство, требуются меры».
Участковый приехал нехотя, с видом человека, оторванного от более важных дел. Он был мужчиной лет пятидесяти, с усталыми глазами.
— Ну, что тут у вас? — спросил он, оглядывая прихожую. — Соседи жалуются на шум.
— Никакого шума не было, — твердо сказала я, показывая ему новый замок. — Меня и моих детей вот таким образом незаконно лишили возможности выходить из подъезда. Сменила замок свекровь, Галина Петровна Орлова, в субботу вечером, без предупреждения и без согласования. Я не могу вывести детей в сад, школу, к врачу. Не могу выйти на работу.
Он покрутил замок, вздохнул.
— Ну, семейные ссоры… Может, сами как-то договоритесь? Для мира детей своих.
— Анатолий Сергеевич, — вмешалась Людмила Борисовна, стоявшая рядом со мной, как стена. — Здесь вопрос не о семейной ссоре. Здесь вопрос о самоуправстве, попадающем под статью 330 УК РФ. И о нарушении прав несовершеннолетних. Вы обязаны составить рапорт и принять меры для обеспечения доступа граждан к их жилью и из их жилья.
Участковый посмотрел на нее с уважением, смешанным с досадой. Он понял, что имеет дело не с истеричной бабой, а с человеком, знающим процедуру.
— Ладно, — буркнул он. — Понял. Вызову слесаря из УК, пусть вскроют и поставят нормальный замок, а ключи будут у всех жильцов. А вашей свекрови вынесем предупреждение. Но чтобы больше никаких скандалов! Разбирайтесь цивилизованно.
Цивилизованно. Слово, которое я уже ненавидела.
Через два часа слесарь вскрыл замок и поставил новый, а три новых ключа отдали мне, Людмиле Борисовне и оставили в УК. Первый шаг был сделан. Мы были свободны.
На следующий день, оставив детей под присмотром Людмилы Борисовны (та, к моему удивлению, с готовностью согласилась), я отправилась на встречу с адвокатом. Елена Викторовна оказалась женщиной лет сорока, с умными, внимательными глазами и спокойной, уверенной манерой говорить. Она изучила принесенные мной документы, внимательно посмотрела на скан чека из «Мед-Лаба».
— Это даже не лаборатория, — покачала головой она. — Это частный кабинет забора анализов, который потом переправляет материал куда-то еще. У них нет лицензии на проведение судебно-генетических экспертиз. Их заключение не имеет никакой юридической силы. Это бумажка для устрашения.
Она достала чистый блокнот и начала составлять план.
— Первое. Пишем заявление в полицию о самоуправстве (смена замка) и о клевете (пост в социальных сетях, порочащий вашу честь и достоинство). Это важно для создания доказательной базы. Второе. Подаем в районный суд исковое заявление о расторжении брака. В качестве основания указываем невозможность дальнейшей совместной жизни вследствие действий ответчика. Третье. Подаем отдельное заявление о взыскании алиментов на содержание детей. Пока ваш супруг записан отцом в свидетельствах о рождении, он обязан их платить. Это и финансовая поддержка, и рычаг давления. Четвертое и главное. Ходатайствуем о назначении судебной молекулярно-генетической экспертизы для установления отцовства. Суд ее назначит, проведет ее аккредитованная лаборатория. Ее результат будет окончательным и обжалованию не подлежит.
Она говорила четко, по пунктам. Я слушала, и в груди, сжатой тисками все эти дни, наконец, стало легче дышать. Появилась не просто надежда, появился алгоритм. Дорогая, болезненная, но понятная дорога.
— Сколько это будет стоить? — осторожно спросила я.
Елена Викторовна назвала сумму. Она была значительной, но не запредельной. Я вспомнила про наш общий с Максимом счет, на котором лежали деньги на отпуск. Теперь они были моими единственными сбережениями. И я была готова потратить каждую копейку на эту битву.
— Давайте начинать, — сказала я твердо.
Мы заполнили заявления. Я расписалась. Чувство было странное — будто я подписывала приговор не своему браку (он был уже мертв), а той несправедливости, которая обрушилась на меня.
Вернувшись домой, я обнаружила на лестничной клетке нашего этажа неожиданного гостя. Свекра, Николая Ивановича. Он стоял, понурившись, в своем стареньком пальто, и теребил в руках кепку. Увидев меня, он смущенно поднял голову.
— Аннушка… Здравствуй.
— Николай Иванович, — холодно кивнула я, не останавливаясь. У меня не было ни сил, ни желания для разговоров с кем-либо из его семьи.
— Подожди, не уходи, — он сделал шаг вперед, потом оглянулся, боязливо посмотрел на дверь своей квартиры, где, видимо, оставалась Галина Петровна. — Я… я ненадолго.
Я вздохнула и открыла дверь, пропуская его внутрь. Детей не было — Людмила Борисовна все еще гуляла с ними в парке.
Он вошел, но не стал снимать пальто, будто подчеркивая, что ненадолго. Его глаза блуждали по квартире, видя опустевшие полки, отсутствие фотографий Максима.
— Я… я принес тебе кое-что, — тихо сказал он и полез во внутренний карман пиджака. Он достал не конверт с деньгами, как я на секунду подумала, а старую, потертую на углах фотографию. Он протянул ее мне. — Это… Максим в пять лет. В детском саду на утреннике.
Я взяла фотографию. На пожелтевшей бумаге улыбался пухлый мальчик в костюме зайчика. И в этом мальчике, в разрезе глаз, в овале лица, в самой улыбке было что-то до боли знакомое. Я подняла глаза на свекра.
— Он… вылитый ваш Кирилл, — прошептал Николай Иванович, не глядя на меня. — Я сам нашел эту фотку в старом альбоме. Когда Галя… ну, когда все это началось. Я… я не знаю, что там набумагали. Я в эти дела не лезу. Но глаза-то не обманешь. Внук мой. И Маша — вся в мать, да, но нос — орловский, наш, горбинка та самая.
Он говорил путано, сбивчиво, будто боясь собственных слов.
— Почему вы молчите? — спросила я, и голос мой дрогнул. — Почему вы позволяете ей творить все это?
Он потупился, снова закрутил кепку в руках.
— Она… у нее характер. Она считает, что лучше знает. Для Игоря квартира в Москве… это же мечта. А тут такой случай… — он безнадежно махну рукой. — Я уже давно не спорю. Только тише. Чтобы не ругалась.
В его словах не было оправдания. Была лишь горькая, привычная покорность. Он был таким же заложником этой женщины, как и я, только смирившимся с этим.
— Спасибо за фотографию, — сказала я, не в силах осуждать его. Он принес мне то немногое, что мог — крупицу правды и тихое подтверждение моей правоты.
— Ты… ты не сдавайся, Аннушка, — вдруг выдохнул он, поднимая на меня усталые глаза. — Они там… они уже очень далеко зашли. Юрист у них какой-то липкий, все бумаги готовит. Максим… он как в тумане. Мать ему мозги промыла. Будь осторожна.
Он кивнул и, не прощаясь, поспешно вышел, будто боялся, что его присутствие здесь заметят.
Я осталась с фотографией в руках. Пятилетний Максим смотрел на меня с карточки ясными, доверчивыми глазами. Глазами, в которых еще не было той пустоты и злобы, что я увидела в ночь годовщины. Я положила фотографию в конверт к чеку из «Мед-Лаба». Два артефакта. Один — свидетельство подлого расчета. Другой — свидетельство слепой, непроснувшейся правды.
На следующий день я отнесла заявления в полицию и в суд. Процесс был запущен. Я чувствовала себя не просто жертвой, а игроком, наконец-то получившим карты в руки. Плохие карты, но карты.
А вечером раздался звонок от Галины Петровны. Ее голос в трубке шипел от бешенства:
— Полицию нагнала? Суд? Алименты захотела, стерва?! Да я тебя так по судам затаскаю, что ты не только квартиры, а собственных штанов лишишься! Ты думаешь, ты умная? Мы тебя с такими детьми по миру пустим! Жди повестку! И не на одну!
Она кричала что-то еще, но я перестала слушать. Ее истерика была лучшим подтверждением того, что я действую правильно. Они поняли, что я не сломалась. Что я готова драться.
Война только начиналась, но теперь у меня была своя территория, свои союзники и свое оружие. И я была готова его использовать.
Повестка из суда пришла через две недели. Предварительное заседание по расторжению брака и ходатайству об экспертизе. Эти две недели прошли в странном, напряженном затишье. Максим не появлялся, лишь раз приезжал с Игорем за оставшимися вещами в мое отсутствие — Людмила Борисовна сидела с детьми и не открыла им дверь, сославшись на то, что без моего присутствия ничего отдавать не будет. Из полиции позвонили, сказали, что материалы по заявлению о клевете и самоуправстве переданы для проверки. Галина Петровна в Facebook не писала, но, по слухам от Кати, активно жаловалась всем в личных сообщениях на «несправедливость системы», которая защищает «лгунью и аферистку».
Утро судебного заседания выдалось серым и промозглым. Я оделась в строгий темно-синий костюм, который обычно надевала на важные переговоры с клиентами. Елена Викторовна предупредила: «Ведите себя сдержанно, уважительно. Судья — не терапевт, он не будет разбираться в чувствах. Только факты, документы, процедура». Я оставила детей с Людмилой Борисовна, которая только кивнула и сказала: «Держитесь. Правда на вашей стороне».
Здание районного суда было безликим, казенным. Длинные коридоры, скамейки, на которых сидели люди с усталыми, отрешенными лицами. Воздух пах пылью, дешевым кофе и тревогой.
Мы с Еленой Викторовной вошли в зал заседаний. Он был небольшим, пустым. Судья — женщина лет пятидесяти с строгим, непроницаемым лицом — уже сидела за столом. На противоположной стороне, у стола ответчика, уже сидели трое: Максим, его мать и их адвокат — молодой, ухоженный мужчина в дорогом костюме, с высокомерным выражением лица. Игоря не было.
Сердце заколотилось, когда я увидела Максима. Он похудел, осунулся, сидел, сгорбившись, и не смотрел в мою сторону. Галина Петровна, напротив, излучала уверенность. Она оценивающе оглядела мой костюм, моего адвоката, и на ее губах появилась едва заметная, презрительная усмешка.
Судья объявила начало заседания, огласила дело. Елена Викторовна четко изложила наши требования: расторжение брака, определение места жительства детей со мной, взыскание алиментов и, как ключевое, — ходатайство о назначении судебной генетической экспертизы.
— Основание для экспертизы? — спросила судья, не поднимая глаз от бумаг.
— Ответчик, мой супруг, — сказала я, стараясь, чтобы голос звучал ровно, — на основании сомнительного, не имеющего юридической силы заключения частного кабинета, ставит под сомнение свое отцовство в отношении наших общих детей. Чтобы прекратить эти спекуляции и установить истину, которая нужна в первую очередь детям, я прошу назначить официальную экспертизу.
Тут вскочил их адвокат.
— Уважаемый суд! У моего доверителя уже есть на руках заключение экспертизы, однозначно исключающее его отцовство! Это основание для немедленного оспаривания записи в свидетельствах о рождении и, как следствие, для освобождения от алиментных обязательств и пересмотра имущественных прав! Истец просто тянет время, чтобы выкачать из моего доверителя деньги!
— Представьте это заключение суду, — сухо сказала судья.
Адвокат торжествующе положил на стол ту самую синюю папку. Судья открыла, пробежала глазами. Помолчала.
— Это заключение составлено ООО «Мед-Лаб Экспресс». У вас есть информация об аккредитации данной организации для проведения судебно-генетических экспертиз?
Адвокат слегка смутился.
— Это… это компетентная лаборатория. Они имеют все необходимые лицензии на…
— Я спрашиваю конкретно о наличии аккредитации в системе судебно-экспертных учреждений Министерства юстиции, — не повышая голоса, перебила его судья.
За столом ответчика воцарилось молчание. Адвокат что-то зашептал Галине Петровне. Та нахмурилась.
— Уважаемый суд, — спокойно вступила Елена Викторовна, — мы можем предоставить выписку из реестра, где данная организация не числится. Их заключение может рассматриваться лишь как частное мнение, не имеющее доказательной силы в суде. Для установления истины по столь серьезному вопросу, затрагивающему права несовершеннолетних, необходима экспертиза, назначенная судом.
Судья кивнула, сделала пометку.
— Ходатайство истца о назначении судебной молекулярно-генетической экспертизы удовлетворяю. Экспертиза будет проведена в ФБУ «Российский центр судебной экспертизы». Сторонам будут направлены определения о порядке ее проведения. До получения результатов экспертизы вопросы об оспаривании отцовства и изменении порядка взыскания алиментов не рассматриваются. По вопросу расторжения брака… брак может быть расторгнут. Есть возражения?
Максим молча покачал головой. Я тоже промолчала. Казалось бы, формальность. Но в этот момент что-то во мне оборвалось. Окончательно. В этом безликом зале, под светом люминесцентных ламп, восьмилетний союз был расторгнут парой слов. Не скандалом, не слезами, а сухим юридическим актом.
— Заседание объявляется закрытым. Следующее назначим после получения заключения эксперта.
Мы вышли в коридор. Галина Петровна тут же набросилась на своего адвоката, шипя что-то недовольное. Максим стоял в стороне, глядя в пол. Я собралась с духом и подошла к нему. Елена Викторовна следила за мной с расстояния.
— Максим, — сказала я тихо.
Он вздрогнул и поднял на меня глаза.
В них была та же пустота, но теперь, в ярком свете коридора, я разглядела и растерянность, и глубокую усталость.
— Твой отец принес мне твою детскую фотографию. Ты себя не узнал в нашем сыне? — я говорила почти шепотом, но каждое слово было отчеканено. — Или ты просто трус, Макс? Трус, который позволил матери решить, кого ему любить, а кого ненавидеть? Кого считать своими детьми?
Он побледнел. Его губы дрогнули. Он что-то хотел сказать, но в этот момент Галина Петровна заметила наш разговор и стремительно направилась к нам. Ее лицо исказила злоба.
— Ты чего к нему пристала? — зашипела она, вставая между нами. — Суда мало? Опять свои сказки втираешь? Пошла вон!
— Я разговариваю с отцом моих детей, — холодно сказала я, не отступая. — Если он, конечно, еще способен на разговор.
Максим отвел взгляд. Он не посмотрел ни на меня, ни на мать. Он просто развернулся и быстрыми шагами пошел к выходу. Бежал. Бежал от правды, от выбора, от всего.
Галина Петровна бросила на меня ядовитый взгляд и кинулась за ним. Их адвокат, пожав плечами, последовал за ними.
Я стояла, чувствуя, как дрожь отступает, сменяясь ледяным спокойствием. Он сбежал. Он сделал свой выбор снова. И на этот раз окончательно.
Елена Викторовна положила мне руку на плечо.
— Все в порядке. Первый этап пройден. Экспертиза — наше все. Теперь главное — дождаться.
Мы вышли из здания суда. Прохладный воздух ударил в лицо. Я сделала глубокий вдох. Еще одно испытание позади.
И тут, у самых ступеней суда, ко мне подошла женщина. Незнакомая. Лет тридцати пяти, просто одетая, с умными, печальными глазами. Она выглядела так, будто ждала именно меня.
— Извините, вы Анна Орлова? — тихо спросила она.
— Да. А вы?
— Меня зовут Светлана. Я… — она оглянулась, будто боясь, что ее увидят. — Я могу вам кое-что важное рассказать. Про вашего мужа. И про его мать. Если, конечно, вам это интересно.
Я обменялась взглядом с Еленой Викторовной. Та чуть заметно кивнула.
— Мне это очень интересно, — сказала я. — Пойдемте, выпьем кофе.
Мы зашли в небольшую кофейню через дорогу от суда. Запах свежемолотых зерен и сладкой выпечки казался здесь чужеродным, нереальным на фоне только что пережитых событий. Я выбрала столик в углу, подальше от чужих взглядов. Елена Викторовна села рядом, сохраняя молчаливую, но внимательную поддержку.
Светлана, заказав чашку эспрессо, долго вертела в руках сахарницу, прежде чем начать говорить. Ее голос был тихим, но очень четким.
— Я была женой Игоря. Неофициально. Мы жили вместе почти четыре года. В той самой квартире, где сейчас живет Галина Петровна с Николаем Ивановичем.
Я вздрогнула. Никто никогда не говорил мне о какой-либо жене Игоря.
— Мы не расписывались, — продолжала Светлана, глядя в свою чашку. — Но я была прописана там. И мы хотели ребенка. Игорь сначала был не против. Пока не начал испытывать финансовые трудности. А потом… потом его мать нашла ему «выгодную партию». Девушку из обеспеченной семьи. И я внезапно стала проблемой.
Она подняла глаза на меня. В них стояла давно выгоревшая, но все еще живая боль.
— И знаете, что они сделали? Они не просто попросили меня уйти. Они устроили мне ад. Я вернулась с работы однажды, а замок в квартире был сменен. Мои вещи в пакетах стояли на лестничной клетке. А в дверях меня ждала Галина Петровна с бумагой. Она сказала, что у меня проблемы с психикой, что я представляю опасность для их семьи, и если я не подпишу добровольный отказ от прописки и не уеду, они напишут заявление в полицию и поставят меня на учет. А еще она показала мне справку из какой-то клиники, где якобы был зафиксирован мой «бред» о том, что я живу с Игорем. Это был полный бред, но я была молодая, напуганная, одна в чужом городе, без денег… Я подписала. И уехала.
История звучала до жути знакомо. Тот же почерк. Та же тактика.
— При чем здесь я и Максим? — спросила я, уже догадываясь об ответе.
— Я следила за ними, — призналась Светлана. — Со злости. Со смеси ненависти и любопытства. Я видела, как они живут. И я видела, как Галина Петровна начала «обрабатывать» вашего мужа примерно год назад.
Она постоянно твердила, что вы его не цените, что тратите его деньги, что дети почему-то не похожи на него. Я слышала это, когда случайно встретила их в магазине. Она его накручивала, а он слушал, как загипнотизированный. А потом, несколько месяцев назад, я узнала, что Игорь прогорел в своем очередном «бизнесе». Им снова срочно понадобились деньги. Или имущество, которое можно обменять на деньги.
Она сделала глоток кофе, поморщилась от горечи.
— И тогда я поняла, что они повторяют тот же сценарий. Только теперь жертва — вы. А ставка выше — ваша квартира в Москве, а не просто комната в их хрущевке. «Проблему» они нашли — «неродные» дети. «Решение» — то же самое: выжить вас, запугать, заставить отказаться от всего. А их юрист, этот тип в дорогом костюме, — он их постоянный «решала». Он и для меня бумаги готовил. Он знает все лазейки. И лаборатория эта, «Мед-Лаб», — это тоже их знакомая контора. За деньги они напечатают что угодно.
Тихое, ледяное бешенство начало подниматься во мне. Это было даже не из-за подлости. Из-за банальности, шаблонности их зла. Они, как конвейер, перерабатывали жизни людей.
— Почему вы решились рассказать мне это? — спросила я.
Светлана вздохнула.
— Потому что я увидела вас сегодня у суда. С адвокатом. Вы не бежали. Вы не сдались. И я поняла, что у вас есть шанс их остановить. Чтобы они не сломали еще одну жизнь. Чтобы Игорь не получил то, что он хочет, пройдя по чужим костям.
Она оставила свой номер телефона и ушла, отказавшись от предложения что-то съесть. Я сидела, осмысливая услышанное. Теперь все кусочки пазла встали на свои места. Абсурдная «экспертиза», давление, смена замка, травля — это не спонтанная истерика свекрови. Это хорошо отрепетированная схема мошенничества с недвижимостью, где главный приз — моя квартира, а разменные монеты — мои дети и мое доброе имя.
Елена Викторовна, выслушав пересказ, кивнула.
— Теперь у нас есть не только закон, но и мотив. И свидетель. Это серьезно. Но ключевым по-прежнему будет результат судебной экспертизы.
Ожидание заняло почти месяц. Самый долгий месяц в моей жизни. Мы с детьми жили в ожидании. Маша спрашивала, когда папа наконец поймет, что ошибся. Кирилл рисовал бесконечные картинки, где мы все снова были вместе. Я ничего не обещала, лишь говорила, что скоро все прояснится.
Наконец, пришло уведомление о явке в суд для оглашения заключения экспертизы. На этот раз я шла в зал почти без страха. Была лишь усталость и желание поскорее закончить этот кошмар.
Судья вошла с увесистой папкой в руках. На этот раз Максим сидел один, без матери и без адвоката. Он выглядел постаревшим на десять лет. Судья огласила результаты.
Заключение было объемным, полным терминов, графиков, таблиц. Но последний абзац был краток и не допускал разночтений.
«На основании проведенного комплексного молекулярно-генетического исследования биологических образцов гражданина М.В. Орлова, ребенка М.А. Орловой и ребенка К.А. Орлова, с вероятностью 99,99% можно утверждать, что гражданин М.В. Орлов является биологическим отцом обоих детей.»
В зале воцарилась гробовая тишина. Я закрыла глаза и сделала глубокий, первый за долгое время, по-настоящему свободный вдох. Потом открыла их и посмотрела на Максима.
Он сидел, уставившись в лежащую перед судьей бумагу. Сначала на его лице не было ничего. Потом оно начало меняться. Словно ледяная маска, сковавшая его все эти месяцы, дала трещину, рассыпалась. В его глазах появилось осознание. Сначала недоумение, потом — медленно нарастающий, всепоглощающий ужас. Он смотрел на судью, потом на меня, потом снова на бумагу, будто не в силах прочесть и осмыслить написанное.
— Нет… — вырвался у него хриплый шепот. — Это… это не может быть…
Он вскочил с места.
— Ваша честь! Это ошибка! Их, наверное, подменили! Это…
— Гражданин Орлов, успокойтесь, — строго сказала судья. — Заключение составлено в строгом соответствии с процедурой, образцы забирались в присутствии сотрудников суда. Результат окончательный и обжалованию не подлежит.
Максим замер, потом медленно опустился на стул. Он сжал голову руками. Его плечи затряслись. Он не плакал.
Он издавал какие-то сдавленные, животные звуки, полные осознания всей чудовищности того, что он натворил.
Суд продолжился. На основании экспертизы суд отказал в оспаривании отцовства. Брак был уже расторгнут. Определено место жительства детей со мной. С Максима взысканы алименты в твердой сумме, плюс компенсация морального вреда. При разделе имущества суд учел его действия, направленные на ущемление моих прав, и оставил квартиру мне, обязав меня выплатить Максиму денежную компенсацию в размере его доли, но с рассрочкой на пять лет. Фактически, это была моя победа. Полная и безоговорочная.
После оглашения решения мы вышли в коридор. Максим стоял у стены, бледный, с трясущимися руками. Он смотрел на меня. В его глазах был тот самый ужас, смешанный с мольбой.
— Анна… — он сделал шаг ко мне. — Я… я не знаю, как это вышло. Она… мама… она говорила… я был в таком стрессе… Прости…
Я смотрела на этого сломленного человека, который когда-то был моим мужем, отцом моих детей. И не чувствовала ничего. Ни злости, ни жалости. Только пустоту, как после долгой, изматывающей болезни.
— Ты не усомнился в детях, Максим, — сказала я тихо, но так, чтобы каждое слово долетело. — Ты усомнился во мне. И ты позволил выгнать своих детей на улицу. Ты позволил своей матери назвать их «ненастоящими». Ты смотрел, как твой брат примеряет на себя их комнату. Прощения не будет. Никогда. Прощай.
Я развернулась и пошла по коридору к выходу, к яркому солнечному свету, падающему из стеклянных дверей. Я не оглядывалась. Позади оставалась развалившаяся жизнь, предательство и боль. Впереди была неизвестность. Но это была моя неизвестность. И я шла в нее с двумя самыми главными на свете людьми, чье отцовство теперь было подтверждено самой неопровержимой бумагой на свете. Бумагой, которая ставила жирную точку в этой истории и открывала новую, чистую страницу.