Рыжая прядь упала на лоб. Валентина Петровна заправила её за ухо и посмотрела на телефон. Экран молчал. Уже два месяца молчал.
Пятьдесят восемь лет. Пенсия девятнадцать тысяч. Дочь в Москве. Внук, которого она видела четыре раза за шесть лет.
Валентина налила себе чаю и села у окна. На подоконнике цвела герань — единственное, что не предавало.
Шесть лет назад Кира позвонила:
– Мама, я выхожу замуж! Артём сделал предложение!
Валентина тогда плакала от счастья. Бегала по соседкам, показывала фотографии жениха. Красивый! В очках! Программист! Квартира в Москве!
На свадьбу она сшила платье. Сама. Ярко-зелёное, с вышивкой по подолу. Три недели вышивала маки — красные, как её радость.
– Мама, – Кира отвела её в сторону прямо в ЗАГСе. – Ты не могла что-то нормальное надеть? Тут люди из приличных семей.
Валентина тогда не поняла. Подумала — волнуется дочка. Свадьба же.
Через год родился Антошка. Валентина приехала на смотрины. Везла три сумки — пелёнки сама шила, распашонки вязала четыре месяца. Специально в ярких цветах: жёлтые, оранжевые, с вышитыми зайчиками.
Кира встретила её на вокзале. Посмотрела на сумки. Вздохнула.
– Мам, ну кто сейчас в таком ходит? Я в Детском мире всё купила. Нормальное. Белое.
Но распашонки взяла. Валентина тогда обрадовалась — значит, понравилось. Значит, Антошка будет носить.
Через два года она узнала случайно: Кира всё отдала в благотворительность. В тот же день отдала, как мать уехала. Соседка её московская проболталась по телефону, когда Валентина звонила поздравить с Новым годом.
Но первый настоящий удар был на дне рождения внука. Антошке исполнялся год.
Валентина готовилась месяц. Купила платье — цветастое, яркое, с подсолнухами. Специально ездила в Воронеж, в торговый центр. Продавщица сказала: "Как на вас сшито!"
Бусы надела — крупные, янтарные. Мамины ещё. Помаду — коралловую. Туфли на каблуках, хоть и непривычно в пятьдесят два года.
Хотелось, чтобы дочь увидела: мать не опустилась, не постарела, следит за собой.
Гостей было человек двадцать. Друзья Артёма — мужчины в одинаковых рубашках, женщины в одинаковых бежевых платьях. Валентина вошла как тропическая птица в стаю воробьёв.
Внук потянулся к ней ручками. Засмеялся.
А Кира отвела в коридор.
– Мама, – голос был тихий, но каждое слово — как пощёчина. – Зачем ты так вырядилась? У нас приличная семья. А не цирк.
Валентина стояла и смотрела на дочь. На её бежевое платье. На гладкий пучок. На тонкие губы.
– Я думала… красиво…
– Красиво — это когда уместно. Там коллеги Артёма. Его начальник. А ты как… как клоун.
Щёки горели. Руки сами потянулись к подолу — одёрнуть, спрятать эти проклятые подсолнухи.
Валентина просидела весь праздник в углу. Не танцевала. Не пела. Когда резали торт, стояла у стены.
Артём подошёл один раз:
– Валентина Петровна, может, водички?
И улыбнулся так, что захотелось провалиться сквозь пол.
Вечером, в поезде домой, она плакала в подушку. Проводница принесла чай. Ничего не спросила. Просто положила руку на плечо.
Платье с подсолнухами Валентина больше не надевала.
После того дня рождения Валентина звонила осторожнее. Не каждый день — через день. Спрашивала коротко: как Антошка? Как Кира? Как Артём?
Кира отвечала односложно. "Нормально". "Хорошо". "Заняты".
Но Валентина не могла не звонить. Внук рос без неё. Она видела это только в редких фотографиях, которые Кира выкладывала в интернет. Первые шаги — узнала из интернета. Первое слово — из интернета. Первый день в детском саду — фотография, тридцать два лайка, и ни одного звонка бабушке.
Через три года после свадьбы случился разговор, который она запомнила слово в слово.
Валентина позвонила вечером, как обычно.
– Доченька, как вы там? Я тут пирог испекла, думала рецепт рассказать…
– Мама, – Кира перебила. – Нам нужно поговорить.
– Что-то случилось?
Пауза. Вздох.
– Мама, зачем ты звонишь каждый день?
– Как зачем? Узнать, как вы…
– У меня своя жизнь. Понимаешь? Своя. Я работаю. Антошку вожу на развивашки. У меня дела. А ты каждый вечер — "как дела, как дела".
– Я просто волнуюсь…
– Не надо волноваться. Мы взрослые люди. Если что-то случится — позвоним. А так… Ну что тебе рассказывать каждый день? Ничего не меняется.
Трубка чуть не выпала из рук.
– Ты хочешь, чтобы я не звонила?
– Я хочу, чтобы ты звонила реже. Раз в неделю. Ну два максимум. Как все нормальные люди.
Нормальные люди.
Валентина потом сидела в кухне час. Чай остыл. За окном темнело.
Маша-соседка зашла вечером, увидела:
– Валюш, ты чего?
– Кира сказала — не звонить каждый день.
Маша села рядом. Помолчала.
– У молодых свои дела. Может, правда загружена?
– Может.
Но Валентина помнила, как сама звонила матери каждый день. Пока та была жива. Иногда по два раза — утром и вечером. И мать ни разу не сказала "не звони". Ни разу.
С того дня Валентина звонила дважды в неделю. Среда и воскресенье. Записала в календарь, чтобы не ошибиться.
Каждый звонок длился три-четыре минуты. Кира отвечала односложно. Иногда говорила "перезвоню" и не перезванивала.
Валентина считала дни между звонками. Сто шестьдесят восемь часов. Десять тысяч минут тишины.
Артёму исполнялось тридцать пять. Кира готовилась три месяца — Валентина видела по фотографиям. Ресторан забронировали. Платье новое. Антошке костюмчик.
Валентина ждала приглашения. Она уже присмотрела подарок — хороший кожаный ремень. Дорогой, за четыре тысячи. Месячная экономия на продуктах.
Приглашения не было.
За неделю до юбилея она не выдержала, позвонила.
– Доченька, а когда праздник у Артёма? Я бы приехала…
Пауза. Длинная.
– Мам, там только близкие друзья. Ну, его коллеги. Семьи партнёров по бизнесу. Тебе будет скучно.
– Я бы с Антошкой посидела. Пока вы празднуете.
– Антошка будет с няней.
– С няней?
– Мам, ну не начинай. У нас так принято.
Принято.
Валентина тогда приготовила ужин и не смогла есть. Сидела и смотрела в тарелку. Котлеты остыли.
Юбилей прошёл без неё. Фотографии появились в интернете: Кира в красном платье, Артём в костюме, гости с бокалами. Много людей. Смех. Торт трёхъярусный.
На одной фотографии — женщина в бежевом. Чужая женщина.
Подпись: "Любимая свекровь".
Валентина увеличила фотографию. Мать Артёма сидела во главе стола. Рядом с сыном. Улыбалась в камеру.
А родная мать Киры узнала о празднике из интернета.
Три дня Валентина не выходила из квартиры. Маша стучала — не открывала. Есть не могла. Плакала, пока глаза не опухли.
На четвёртый день позвонила Кира. Голос обычный, будто ничего не случилось:
– Мам, привет. Как дела?
– Видела фотографии.
– А, юбилей. Да, хорошо посидели.
– Мама Артёма была.
Пауза. Короткая.
– Ну да. Она же в Москве живёт. А тебе пятьсот километров ехать. Зачем?
Зачем.
Валентина тогда первый раз не выдержала:
– Я бы приехала. Ты не позвала.
– Мам, не драматизируй. Ну не вписывалась ты туда. Пойми. Там люди определённого круга.
– Я — не определённого круга?
– Ты — другая. Это не плохо. Просто… другая.
Другая.
Валентина повесила трубку и села на пол. Прямо в коридоре. Сидела, пока не затекли ноги.
Она растила Киру одна. Муж ушёл, когда дочке было три. Работала на двух работах — днём бухгалтером, вечером мыла полы в магазине. Чтобы Кира ходила в музыкальную школу. Чтобы платье на выпускной было лучше всех. Чтобы репетиторы. Чтобы институт.
Другая.
Наверное, надо было научить дочь ходить в бежевом.
Через год Валентина всё-таки приехала. Без приглашения. Не выдержала — два года не видела внука.
Купила билет на поезд. Четырнадцать часов в плацкарте. Экономила на всём — везла Антошке игрушку, большого плюшевого медведя. Три с половиной тысячи. Почти неделю пенсии.
Позвонила с вокзала:
– Доченька, я в Москве. На Казанском.
Тишина.
– Что?
– Приехала. Внука повидать. Соскучилась.
– Мама. Ты серьёзно?
– Я ненадолго. На два дня.
Кира встретила её на вокзале. Губы сжаты в линию. Глаза холодные.
– Почему не предупредила?
– Хотела сюрприз.
– Сюрприз? Мама, у нас завтра гости.
– Я помогу! Я готовить умею, ты же знаешь…
– Не надо помогать.
Антошка узнал бабушку. Потянулся на руки. Обнял за шею.
– Баба Валя!
Валентина плакала. Прижимала его к себе, вдыхала запах детских волос. Он вырос. Такой большой. Говорит уже целыми предложениями.
– Баба, а что ты привезла?
Медведь понравился. Антошка таскал его по всей квартире. Назвал Мишуткой.
Вечер прошёл хорошо. Валентина сидела тихо. Не лезла. Помогла с посудой. Погуляла с внуком во дворе.
А потом пришли гости.
Друзья Артёма. Пары в одинаковых одеждах. Разговоры про акции, курсы, инвестиции. Валентина понимала через слово.
Она надела самое скромное, что было — синее платье, почти без рисунка. Только маленькие цветочки по краю. Маленькие! Почти незаметные!
Но когда она вышла к столу, Артём переглянулся с Кирой. Еле заметно. Но Валентина увидела.
Она просидела весь вечер молча. Не влезала в разговоры. Ела мало. Пила только воду.
Когда гости ушли, Кира зашла к ней в комнату.
– Мама. Нам надо поговорить.
– Что, опять платье не то?
– При чём тут платье?
– А при чём?
Кира села на край кровати. Помолчала.
– Ты позоришь меня перед друзьями Артёма.
Валентина открыла рот. Закрыла.
– Я… молчала весь вечер.
– Дело не в том, что ты говоришь. Дело в том, какая ты.
– Какая?
– Деревенская. Мама, ты не обижайся, но ты выглядишь как… как из девяностых. Эти твои цветочки. Бусы. Помада эта яркая. Они смотрят на меня и думают: откуда она такая взялась?
Ноги подкосились. Валентина села обратно на кровать.
– Я — твоя мать.
– Я знаю. Но ты не понимаешь, как тут всё устроено. Артём строит карьеру. Нужные связи. А тут ты приезжаешь без приглашения, с этим медведем плюшевым…
– Антошке понравился медведь.
– Антошке четыре года! Ему и палка понравится!
Валентина смотрела на дочь. На её тонкие губы. На морщинку между бровей — злую морщинку.
– Я уеду завтра.
– Да.
Кира встала.
– Мам, ты пойми правильно. Я тебя люблю. Но приезжать без приглашения — это не нормально.
Любит.
Валентина уехала утренним поездом. Антошка плакал, не хотел отпускать.
– Баба, ты ещё приедешь?
– Приеду, солнышко.
Но она знала: не позовут.
Два месяца назад телефон Валентины замолчал совсем.
Она позвонила в среду, как обычно. Гудки. Длинные гудки. Потом — короткие. Сброс.
Позвонила ещё раз. То же самое.
Написала в мессенджер: "Доченька, всё в порядке?"
Одна галочка. Сообщение не доставлено.
Валентина сначала не поняла. Подумала — сбой связи. Бывает же.
Попробовала на следующий день. То же самое.
Через неделю до неё дошло.
Она набрала с Машиного телефона. Кира ответила сразу:
– Алло?
– Доченька…
– Кто это?
– Это мама. Я с Машиного телефона. Мой не соединяет почему-то…
Тишина. Долгая.
– Мам, я тебя заблокировала.
Валентина держала трубку. Пальцы не слушались.
– Заблокировала?
– Да. Мне нужно пространство. Личное пространство. Понимаешь?
– Нет.
– Ну вот поэтому и заблокировала.
Кира положила трубку.
Валентина отдала телефон Маше и сказала:
– Чаю хочешь?
Голос не дрожал. Руки не дрожали. Внутри была пустота.
Она просидела потом час в кресле. Не двигаясь. Смотрела в стену.
Два месяца тишины. Шестьдесят один день. Тысяча четыреста шестьдесят четыре часа.
Через месяц после блокировки у Антошки был день рождения. Пять лет.
Валентина не могла позвонить. Не могла приехать. Но она могла отправить подарок.
Она выбирала три дня. Остановилась на конструкторе — большом, на тысячу деталей. Замок можно собрать. Антошка любил строить.
Три тысячи пятьсот рублей. Почти пять дней пенсии.
Упаковала красиво. Написала открытку: "Любимому внуку Антошке от бабы Вали. С днём рождения, солнышко. Я тебя очень люблю".
Отправила заказным. С уведомлением. Чтобы знать, когда дойдёт.
Через неделю пришло уведомление.
"Возвращено отправителю. Получатель отказался от получения."
Валентина стояла на почте с этой бумажкой. Девушка за стойкой смотрела сочувственно.
– Будете забирать посылку?
– Да.
Она принесла домой коробку с конструктором. Поставила на стол. Сняла обёртку.
Открытка выпала. "Любимому внуку…"
Валентина сидела с этой открыткой до вечера. Прижимала к груди. Не плакала — слёзы кончились.
Маша пришла вечером, увидела:
– Валюш, что случилось?
– Отказалась. От посылки отказалась.
– Кира?
– Да.
Маша села рядом. Обняла.
– Может, ошибка? Может, не она…
– Она. Адрес-то правильный.
Конструктор так и стоял на полке. Валентина иногда смотрела на него. Тысяча деталей. Замок, который никто не соберёт.
Телефон зазвонил в субботу утром.
Валентина сначала не поняла — отвыкла от этого звука. Номер определился: Кира.
Разблокировала?
Руки дрожали, когда она брала трубку.
– Алло?
– Мам, привет.
Голос обычный. Как будто не было этих двух месяцев. Как будто ничего не случилось.
– Привет, доченька.
– Как дела?
– Нормально.
Пауза.
– Мам, у нас тут… ситуация.
– Что случилось? Антошка здоров?
– Да-да, все здоровы. Просто… финансовая ситуация.
– Какая?
Кира вздохнула.
– У Артёма проблемы на работе. Сокращение. Он уже полгода без нормальной зарплаты. А у нас ипотека.
– Ипотека?
– Да. Мам, нам нужна помощь.
Валентина молчала.
– Восемьсот тысяч. Нам не хватает на взнос. Иначе заберут квартиру.
Восемьсот тысяч. Валентина откладывала четыре года. Восемьсот пятьдесят тысяч на книжке. На чёрный день. На похороны, чтобы не быть обузой. И Антошке — когда вырастет.
– Мам, ты слышишь?
– Слышу.
– Ты же понимаешь, это серьёзно. Мы на улице останемся. С ребёнком.
Шесть лет. Шесть лет унижений. "Зачем так вырядилась". "Зачем звонишь каждый день". "Позоришь меня". Заблокированный номер. Возвращённая посылка.
И теперь — деньги.
Пальцы не дрожали. Впервые за эти годы — не дрожали.
– Кира.
– Да?
– Ты два месяца меня не слышала. Не хотела слышать.
– Мам, ну я же объяснила…
– Дай договорить.
Кира замолчала. Удивлённая, наверное.
– Я откладывала эти деньги четыре года. С пенсии в девятнадцать тысяч. Экономила на всём. На еде экономила. На лекарствах.
– Мам, я понимаю…
– Не понимаешь. Ты не понимала шесть лет. Что мать — это не обуза. Не клоун. Не позор.
– Я никогда не говорила…
– Говорила. И делала. И я терпела, потому что ты — дочь. Единственная. Любимая.
Валентина перевела дыхание.
– Знаешь, доченька. Я подумаю.
– Что? Мам, нам срочно нужно!
– Срочно — это когда Антошка болел и ты не позвонила сказать. Срочно — это когда я два месяца не знала, живы вы или нет. А деньги подождут.
– Мам!..
– Если хочешь поговорить — приезжай. Сама. В Воронеж. Пятьсот километров, как ты говорила. Посмотрим друг другу в глаза. Поговорим как люди. А потом решим про деньги.
– Ты серьёзно?
– Серьёзно.
Кира помолчала. Долго.
– Ты меня шантажируешь?
– Нет. Я прошу уважения. Впервые за шесть лет.
Кира положила трубку.
Прошла неделя.
Валентина сидела у окна, смотрела на герань. Ждала. Сама не знала — чего. Звонка? Приезда? Или тишины навсегда?
Телефон звякнул. Сообщение.
"Буду в пятницу. Поездом. Встретишь?"
Пальцы дрожали, когда набирала ответ.
"Встречу. Пирог испеку."
Отправила. Посмотрела на экран.
Две галочки. Прочитано.
Кира приехала. Одна, без Артёма. Стояла на перроне — в том же бежевом пальто, с тем же пучком.
Валентина подошла. Не обняла. Ждала.
– Мам, – Кира смотрела в сторону. – Я… мне нужно кое-что сказать.
– Слушаю.
– Я не знаю, как… Мне трудно.
– Я подожду.
Кира подняла глаза. Мокрые.
– Прости меня.
Валентина смотрела на дочь. На морщинки у глаз — раньше не было. На седой волосок у виска — раньше не было. На руки, сжатые в кулаки.
– Пойдём домой, – сказала Валентина. – Чай стынет.
Она не сказала "прощаю". Пока не сказала.
Но дверь открыла.
Деньги Валентина дала. Все восемьсот тысяч.
Кира плакала, когда брала конверт.
– Мам, я верну. Обязательно верну.
– Не надо. Это Антошке было. Будет квартира — будет где Антошке жить.
Кира уехала утром. На прощание обняла — крепко, как в детстве не обнимала.
– Я позвоню.
– Позвони.
Прошёл месяц.
Кира звонит каждую неделю. Иногда два раза. Говорит долго — про Антошку, про работу, про погоду.
Валентина слушает и молчит. Внутри — не пусто. Внутри — что-то тёплое. Осторожное.
Доверие возвращается медленно. Как росток после зимы.
Антошка научился пользоваться видеосвязью. Показывает рисунки. Собранные машинки.
– Баба, а ты приедешь?
– Приеду, солнышко.
– А медведя привезёшь? Мишутка скучает.
Валентина улыбается. Первый раз за долгое время — улыбается.
Но знаете что? Конструктор так и стоит на полке. Нераспакованный.
Валентина иногда смотрит на него. Тысяча деталей. Замок, который можно собрать.
Она не знает, простила до конца или нет. Не знает, правильно сделала или перегнула. Не знает, заслужила ли Кира эти деньги после всего.
Одно знает точно: дочь приехала. Сама. Пятьсот километров.
Может, это и есть начало.
А может, через год всё вернётся. Бежевые пальто. Холодные глаза. "Мама, у нас приличная семья".
Не знаю.
Вы бы на моём месте — простили?
Или я перегнула, когда не дала денег сразу?