Время замедлилось, стало тягучим, как мёд. Алиса видела всё с жуткой, леденящей ясностью.
В дверном проёме застыла Майя, лицо окаменело от ужаса, а перед ней, плавно, почти танцевально, шаг за шагом приближалась тёмная фигура. Зелёные, фосфоресцирующие глаза марионетки светились в полумраке, словно два холодных огонька в бездонной пропасти.
Алиса чувствовала, как силы уходят. Символы на стенах пульсировали, высасывая из воздуха и из неё самой последние крохи энергии. Кулон на груди вдруг стал невыносимо тяжёлым, раскалённым докрасна. Он не питал её, а тянул, вытягивал живительную энергию, как пиявка.
«Сущность хочет, чтобы я стала частью узла, — пронеслось в голове. — Новым, вечным витком ненависти. Источником пищи…»
Мысли проносились вихрем, обрывками:
Запретный ритуал.
Кровь.
Земля.
Ненависть — топливо.
Но что, если… что, если вложить в него не ненависть? Что, если ритуал лишь пустая форма, скелет, а сила в намерении, в том, кто и зачем его проводит?
В памяти, будто из глубокого колодца, всплыли дрожащие строки из записной книжки Агафьи, прочитанные не так давно: «…Выбор за тем, в чьей руке молоток. Можно выковать оковы. А можно ключ».
Это было безумием. Единственным шансом.
Её движения были резкими, угловатыми, будто она заново училась управлять своим телом. Пальцы, почти не слушаясь, с судорожной силой впились в холодную банку с землёй и маленький пузырёк.
Не думая, Алиса опрокинула банку прямо на центр того самого, нарисованного на полу «Узла Ненависти». Комья холодной земли рассыпались с глухим стуком. Пузырёк с засохшей, тёмной субстанцией, кровью Николая, она швырнула о бетон.
Тонкое стекло разбилось с невероятно громким звоном. Крошащаяся, чёрная масса смешалась с грязью.
Алиса прижала ладонь прямо к этой адской смеси. Острые, как бритва, осколки впились в кожу. Горячая, алая кровь хлынула, смешиваясь со старой, запекшейся.
Боль ударила в мозг белым, чистым огнём, не калечащая, а очищающая. Она вырывала из ступора, возвращала к реальности.
— Кровь зовёт! — выкрикнула Алиса.
Её голос, наполненный болью и яростью, эхом раскатился под сводами зала. Это была первая строка ритуала.
— Земля помнит!
Сущность, уже почти настигшая Майю, резко обернулась. В бездушных глазах мелькнуло нечто похожее на изумление, а затем на ненасытную радость. Оно решило, что Алиса сдаётся, что та, отчаявшись, принимает её правила игры, сама ложится на алтарь.
Но Алиса продолжала, вкладывая в древние, отравленные слова совсем иной смысл. Она смотрела не на марионетку, а сквозь неё, туда, в самую гущу тьмы, где должно было тлеть эхо того самого мальчика, Николая, запутавшегося в собственной ярости, как муха в паутине.
— Сила приходит отвечать на зов! — её ладонь горела, кровь и земля образовывали под кожей липкую, жгучую пасту. — Но я зову не тебя, Пожиратель! Я зову того, чья боль стала твоей клеткой! Николая! Я ЗОВУ ТЕБЯ!
На мгновение воцарилась оглушительная тишина. Даже гул, исходивший от стен, стих.
Марионетка замерла. Лицо исказилось гримасой невыносимой боли и смятения. Зелёный свет в глазах померк, погас. И на одну, единственную секунду Алиса увидела в них обычные, человеческие глаза полные бездонного ужаса и растерянности.
И тогда сущность взревела.
Голос её был визгом рвущегося металла и шипением кипящей смолы. Она поняла угрозу.
Багровый свет символов на стенах вспыхнул с новой силой, сконцентрировавшись в один сжигающий луч, направленный на Алису. Камень на её шее дёрнулся с такой силой, что хрустнули кости. Её отбросило назад, как тряпичную куклу.
Затылок с силой ударился о кирпичную стену. В глазах поплыли тёмные круги, сознание заволокло серой пеленой. Сквозь неё она увидела, как тёмная, маслянистая масса отделяется от безвольно падающего на пол тела марионетки.
Масса формировалась в нечто бесформенное и вселяющее первобытный ужас: сгусток чистой ненависти с парой горящих яростью зелёных точек‑глаз. Он поплыл к ней, чтобы поглотить, стереть, уничтожить этот опасный, едва теплящийся огонёк другого выбора.
И тогда вперёд бросилась Майя.
Не с ножом. Без заклинаний. Безо всякой магии, кроме одной — человеческого бесстрашия. Она просто шагнула и встала между Алисой и надвигающимся кошмаром, раскинув руки, как щит.
— Нет! — крикнула она, и в её голосе не было и тени сомнения.
Сущность даже не замедлила шаг. Из её клубящейся массы метнулось нечто вроде щупальца, чёрного и липкого, чтобы отшвырнуть эту глупую помеху, как камень.
Но Майя сделала то, о чём не подумала бы даже Алиса. Она сорвала с запястья свой плетёный браслет, разноцветный, сплетённый с пожеланиями здоровья, удачи и спокойствия, талисман простого человеческого тепла. И бросила его прямо в центр сгущающейся тьмы.
— Это за свет! — крикнула она, и в её голосе звенели слёзы ярости и боли. — Который ты украл!
Браслет, невесомый и яркий, описал дугу и коснулся сущности.
И случилось неожиданное.
Тьма не поглотила его. Она… обожглась. Раздался звук, тихий, но отчётливый, будто капля воды упала на раскалённую плиту. Зелёные точки на миг погасли, бесформенная масса дрогнула, потеряв чёткость.
Это было не больно для неё. Это было чуждо. Невыносимо, оскорбительно чуждо, как чистая нота в какофонии, как капля мёда в бочке с дёгтем.
Этот диссонанс, это вторжение иного, не её мира, дало Алисе те самые драгоценные секунды.
Она оттолкнулась от стены, стиснув зубы. Во рту разливался металлический привкус крови, то ли от прикушенной губы, то ли от внутреннего надлома. С ладони, прижатой к груди, капля за каплей сочилась кровь, оставляя на сером бетоне неровные, багровые следы.
Алиса не стала поднимать нож. Вместо этого она медленно, с усилием, подняла взгляд и заговорила. Не заклинанием. Не ритуальными формулами. Простыми словами. Тихими, но наполненными такой силой, что они резали гулкую тишину острее любого клинка.
— Николай, — произнесла она, глядя туда, где должны были быть глаза того, кем он когда‑то был. — Она не отказалась помочь тебе. Она отказалась помочь тебе убивать. Потому что видела дальше твоей боли. Видела, во что ты превратишься. Она пыталась спасти тебя от этого.
Сущность завизжала, звук рванулся в пространство, как раскалённый металл, разрывающий воздух. Она рванулась к Алисе, но движение это было уже менее уверенным, почти судорожным, будто нити, державшие её воедино, начали рваться.
— Ложь! Она БРОСИЛА меня! Оставила гнить с этой болью! — голос эхом отражался от стен, множился, дробился, превращаясь в какофонию обвинений.
— Она оставила тебя с ВЫБОРОМ! — парировала Алиса. Внутри неё что‑то переплавлялось: боль, усталость и страх в жгучее, почти невыносимое сострадание. — А ты выбрал месть. И она съела тебя. Не она. Ты САМ. Твоя собственная ненависть отстроила эту тюрьму, камень за камнем.
Она сделала шаг вперёд навстречу тьме. Каждый мускул, каждая клеточка тела вопили, требовали бежать, спрятаться, закрыть глаза. Но она шла. Потому что знала: сейчас единственный момент, когда можно что‑то изменить.
— Агафья Романовна… просила у тебя прощения в своём последнем письме. За то, что не смогла тебя остановить. Она до самого конца жалела тебя. Мальчик.
Слово «мальчик», сказанное не с презрением, не со злостью, а с бесконечной, усталой, материнской печалью, достигло цели.
Сущность сжалась. Зелёный свет в её «глазах» померк, замигал, как плохая лампочка. На мгновение, сквозь клубящийся мрак, просвечивал контур испуганного, потерянного молодого человека заточённого в собственной, самовзращённой тьме.
— Не… не может быть… — прошептало эхо уже другим голосом. Сломанным. Человеческим.
— Может, — голос Алисы окреп, в нём зазвучала непоколебимая уверенность. — Она любила тебя как ученика. И я… я прощаю тебя. За этот страх. За эту боль. За то, что ты пришёл за мной. Всё кончено, Николай. Ты свободен. Иди. Твоя учительница ждёт, чтобы вернуть тебе… твой долг мира.
Она не знала, правда ли это на самом деле. Но в этот миг это была единственная правда, которую она могла предложить. Не силу. Не борьбу. Не новую клетку. Прощение. И освобождение.
Сущность замерла.
Абсолютная тишина длилась одно, два, три удара сердца.
А потом… тихий всхлип, полный облегчения и скорби, разорвал её.
Багровый свет символов на стенах погас один за другим, как гирлянда с перебитым проводом. Тёмная, сгустившаяся масса начала светлеть, расползаться, терять форму, как дым на ветру. Зелёные точки померкли и исчезли.
В самый последний момент, перед тем как видение растаяло окончательно, Алисе показалось, что она видит на том месте лёгкую, печальную улыбку. И слышит, едва уловимо, будто шелест опавших листьев:
— Прости…
И потом ничего.
Только пыль, кружащая в луче фонарика, валяющегося на полу. И запах озона, резкий и чистый, медленно вытесняющий сладковатую вонь тлена.
На полу, в странной, неестественной позе, лежал молодой человек. Бледный, как полотно, но грудь его равномерно поднималась и опускалась. Тёмные, чернильные пятна с его кожи сошли, не оставив и следа. Рядом, на сером бетоне, лежало нечто маленькое и почерневшее, обгоревшие, спекшиеся ниточки плетёного браслета Майи.
Алиса опустилась на колени. Всё её тело затряслось мелкой, неконтролируемой дрожью абсолютного изнеможения и пост‑адреналинового шока. Она сделала это. Не грубой силой, не тёмным знанием. Пониманием. Ценой собственной крови. И ценою сердца подруги.
Майя подбежала к ней, рыдая и смеясь одновременно, захлёбываясь этими противоречивыми звуками.
— Ты… ты жива. Ты… Боже…
— И.д.и.о.т.к.а, — выдохнула Алиса, прижимаясь окровавленным лбом к её холодному плечу. Вдыхала знакомый запах кофе и трав, смешанный теперь с пылью и страхом. — Я же… говорила не лезть…
— А я и не лезла, — сквозь слёзы, истерически улыбаясь, прошептала Майя, обхватывая её за плечи дрожащими, ледяными руками. — Я пришла как друг. Помнишь наше условие?
Силы окончательно покинули Алису. Тёмные круги перед глазами сомкнулись в сплошную, бархатную черноту.
Последнее, что она успела ощутить перед тем, как сознание поглотила тёплая, бездонная, спасительная тьма, это как пальцы Майи судорожно сжимают её руку. И где‑то совсем рядом, будто сквозь толщу воды, доносится её голос, звонящий в скорую, и тихий, прерывистый шёпот:
— Держись… просто держись…