Неделя после того случая на стройке прошла в новой, непривычно тёплой гармонии. Кошка была найдена, хозяйка счастлива, и самое приятное, что в пропаже животного абсолютно никак не фигурировал мистический мир. Жизнь обретала хрупкий баланс между долгом и обыденностью, между ужасом и нормальностью.
Алиса всё ещё брала простые заказы, но теперь действовала иначе: не бежала от «помеченных», как от чумы, а выбирала те, что казались потенциально решаемыми. Готовилась к ним скрупулёзно, как к операции. Чаще погружалась в учёбу, но при этом уже не выпускала телефон из рук, то сверялась с Майей насчёт непонятного символа, то заглядывала в кофейню просто выпить чаю в тишине после закрытия.
Но этот баланс, едва налаженный, хрупкий, как паутинка на ветру, разбился вдребезги в один миг.
Алиса возвращалась из супермаркета. В руках она несла два тяжёлых пакета, в ушах стоял приглушённый городской гул: далёкие гудки машин, смех подростков во дворе, перебранка голубей на карнизе. Она поднялась на свой этаж и замерла.
У её двери стояла фигура.
Он прислонился к стене в глубокой тени, подальше от тусклой, мигающей лампочки на площадке. Молодой человек, лет двадцати пяти. Одежда обычная: потёртая косуха, рваные джинсы. Но дело было не в ней.
Дело было во взгляде.
Его глаза, светлые, почти бесцветные, были пустыми. Как стёкла давно брошенного дома, за которыми нет ни жизни, ни света, только пыль и забытьё. Когда он заметил её, губы растянулись в улыбке, обнажив неровные, желтоватые зубы. Улыбка была бездушной, будто кто‑то дёрнул за невидимые ниточки на его лице.
— Привет, соседка, — прозвучал его голос. Сиплый, тихий, но он резал тишину подъезда, как ржавая проволока по стеклу. — Заждался тебя.
Алиса замерла, вцепившись в ручки пакетов. По спине пробежала волна животного холода. Это был не страх перед хулиганом. Это был ужас перед тем, что он излучал.
Камень на её груди не просто похолодел, он вжался в плоть, превратившись в колющую глыбу льда. От незнакомца исходило ощущение гниющей пустоты, выжженной, бесплодной земли, с которой содрали самый верхний, живой слой.
Что это? Нечисть? Одержимый? Или… просто человек, которого сломало? — мысли метались, но инстинкт кричал: опасность.
— Я вас не знаю, — её собственный голос прозвучал холодно, отстранённо. Она сосредоточилась на том, чтобы он не дрожал. — И если вы по делу к Агафье Романовне, то её нет.
— О, в курсе, в курсе, — он медленно покачал головой, его пустой взгляд не отрывался от её лица. — Старая карга померла. Правильно сделала, а то бы мы с ней ещё… поговорили.
В его голосе прозвучало что‑то скользкое, нечеловеческое.
— Но, вижу она успела. Передала эстафету тебе.
Он сделал шаг вперёд. Алиса инстинктивно отступила к краю лестничного пролёта, оставляя себе пространство для бегства. Сердце билось часто, но ровно, привычка держать себя в руках работала даже здесь.
— Что вам нужно?
— Справедливости, — просипел он, и в его голосе впервые прорвалась живая эмоция, тонкая, острая, как лезвие бритвы, ненависть. — Твоя бабка осталась должна. Моей семье. Обещала вытащить, а потом… взяла и руки умыла.
Он щёлкнул пальцами, резкий, сухой звук эхом отскочил от стен подъезда.
— Из‑за этого мой брат… младший… полез в петлю. Говорил, что за ним что‑то ходит, что она накликала, а потом бросила на полпути.
История пахла ложью, перекрученной правдой и преувеличением. Но в самой этой лжи таилась капля подлинного: обида, которая за годы переросла во что‑то токсичное, чудовищное.
Алиса смотрела на него, на дрожащие пальцы, на вены, вздувшиеся на шее, на глаза, в которых не была горечь и жажда возмездия.
Он верит в то, что говорит. Даже если это неправда — для него это правда.
— Я ничем не обязана ни вам, ни вашей семье, — твёрдо, отчеканивая каждое слово, сказала Алиса. — И платить по чужим счетам не собираюсь.
— А вот и ошибаешься, — он ухмыльнулся, и в этой ухмылке было что‑то звериное, неконтролируемое. — Ты теперь тут главная по отмыванию грязи. По заглаживанию острых углов. Так вот у меня для тебя очень угловатый случай. Ты его уладишь. В счёт долга.
Он протянул ей смятую, грязную бумажку. Алиса не пошевелилась.
— Если у вас проблемы, то на это есть полиция, соцслужбы, психологи.
— Моя проблема не из тех, что полиция решает, — он бросил бумажку на пол прямо между ними. — Адрес. Загляни. А не то… — его пустой взгляд скользнул по дубовой двери её квартиры, — …а не то я и сам как‑нибудь загляну. Познакомлюсь поближе. И с твоей подружкой… кофейной феей. Славная девчонка. Видел, как вы вместе с той стройки возвращались.
Тишина повисла в подъезде, густая, как смола. Где‑то внизу хлопнула дверь, раздались чьи-то шаги. Ветер пробрался сквозь щели в окнах, принёс запах мороза и выхлопных газов.
Алиса смотрела на бумажку, лежащую между ними, как граница.
Он знает про Майю. Он следил. Это не случайность.
Угроза прозвучала абсолютно спокойно, буднично, будто он предложил зайти на чай. И от этого было в тысячу раз страшнее.
Алиса стояла, не шевелясь. Холод от кулона на груди перерос в физическую боль, тугую, сжимающую грудину, будто невидимая рука пыталась выдавить из неё дыхание. Она поняла: это не просто обиженный человек. Перед ней было нечто иное. Нечто, давно переставшее быть человеком, превратившееся в сосуд, в пустую оболочку для чего‑то древнего, злобного и голодного. Эхо. Тень.
— Убирайся, — выдавила она сквозь стиснутые зубы. Слова царапали горло, но она заставила себя говорить твёрдо. — Пока я не сделала что‑нибудь, о чём мы оба пожалеем.
Он беззвучно рассмеялся, уголки губ дрогнули, обнажив зубы. В этом смехе не было веселья. Только холодная, расчётливая насмешка.
— Пожалеешь, — прошептал он. — Объясни им потом, кто я и зачем пришёл. Удачи.
Гость развернулся и поплёлся вниз по лестнице, насвистывая бессвязную мелодию. Его шаги были мягкими, почти бесшумными, словно он ступал не по бетону, а по толстому ковру. Звук постепенно растворялся в тишине подъезда.
Алиса стояла без движения, пока последний отголосок его присутствия не исчез. Затем, не нагибаясь, носком ботинка подцепила смятый листок, лежавший на полу. Подняла, развернула.
На бумаге корявым, дрожащим почерком был выведен адрес в одном из заброшенных, гиблых промрайонов города. А рядом простой и отвратительный значок: круг, перечёркнутый зигзагом, похожим на застывшую молнию. В книге Агафьи такого символа не было. Но интуиция, накалённая леденящим ужасом, кричала: это знак порчи. Не на человека. На место. На целый участок пространства, заражённый и искажённый.
Она вбежала в квартиру, захлопнула дверь и прислонилась к ней спиной. Воздух рвался в лёгкие короткими, прерывистыми глотками. Сердце билось где‑то в горле, отдаваясь глухим стуком в ушах.
Угроза Майе. Это было хуже всего. Неизмеримо хуже.
Алиса втянула её в свой проклятый мир и теперь этот мир показал свои клыки. Она представила, как Майя, с её тёплой улыбкой и спокойным голосом, оказывается в эпицентре той тьмы, которую Алиса так долго пыталась держать на расстоянии.
Она посмотрела на бумажку с адресом в дрожащей руке. Бумага казалась горячей, будто впитала в себя весь жар её гнева.
Это не просьба о помощи. Это испытание. Или ловушка.
Но теперь, после прозвучавшей угрозы, отступить было нельзя. Нужно было узнать: С чем она имеет дело? Кто этот не‑человек? Что на самом деле произошло между ним и Агафьей?
Ответы, если они вообще существовали, лежали не в будущем, а в прошлом. В архивах старухи, которые Алиса до сих пор листала поверхностно, как страшные сказки. Пришло время читать их как отчёт разведки. Врага нужно было знать в лицо.