Дождь прекратился поздно вечером, так же внезапно, как и начался, оставив после себя тяжёлый, сырой воздух, в котором чувствовались запахи мокрой земли. Ирина и Глеб шли на парковку через старый лесопарк — их обычный, хоть и не самый безопасный, но короткий путь. Фонари здесь горели через один, оставляя между ними островки густого, почти осязаемого мрака. Именно в одном таком пятне, возле переполненной и загаженной урны, Глеб споткнулся о что-то мягкое и бесформенное.
— Что за черт? — проворчал он, включив фонарик на телефоне.
Луч света выхватил из темноты кожаную женскую сумку дорогую с виду, лежащую на боку. Молния была разорвана, содержимое разбросано по мокрой, утоптанной земле: рассыпанные монеты, тюбик губной помады, зеркальце с треснувшим стеклом, пачка салфеток. И здесь же, рядом с урной валялся раскрытый коричневый кожаный кошелек. Наличных в нем не было и в помине.
— Карманник, — констатировал Глеб, пиная кошелек носком ботинка. — Обчистил и выкинул. Обычное дело.
Ирина присела на корточки, с любопытством разглядывая разбросанную мелочевку. Она подцепила кошелек и раскрыла его. В пустых отделениях для банковских карт торчали документы: водительские права, паспорт, служебный пропуск, несколько справок из поликлиники. На фото в правах смотрело строгое лицо женщины лет тридцати с небольшим — Галина Петровна Рябова. В пропуске значилась школа №187, должность — учитель истории и обществознания.
— Бедолага, — сказала Ирина. Представить было легко: вечер, та же темнота, резкий рывок за ремень сумки, паника, ощущение потери не столько денег, сколько части своей жизни. — Полный комплект документов. Восстанавливать — год потратить. И права новые делать.
Глеб стоял над женой, засунув руки в карманы куртки, и смотрел куда-то в сторону парковки, явно торопясь домой.
— Ну, пошли уже. Выкинь в урну или оставь рядом. Не наше это дело.
Но в Ирине уже шевельнулось то самое чувство, которое она в шутку называла «комплексом порядочной дурочки» — неистребимая потребность навести порядок, восстановить справедливость. К тому же, в голове сложился целый романтический сюжет: благодарные глаза незнакомки, облегчение, возможно, даже небольшое вознаграждение. Доброе дело на ночь глядя.
— Глеб, подожди, — сказала она решительно, сгребая вещи обратно в сумку. — Мы же не скоты какие-то. И так уже человеку жизнь осложнили. Она же учительница, ей завтра на работу. Нужно вернуть.
Глеб фыркнул, но протестовать не стал. Он знал эту упрямую складку на лбу у жены. На том и порешили.
Утром следующего дня, позавтракав, Ирина первым делом нашла в интернете номер школы №187. Какая то женщина, судя по голосу пожилая, выслушала историю про найденную сумку без малейшего интереса.
— Галина Петровна Рябова? Да работает у нас. А вы кто? — голос стал настороженным.
— Я… нашедшая. Я нашла ее сумку с документами, хочу вернуть. Не могли бы вы дать мне ее телефон?
— Нет, не могу. Конфиденциальная информация. Оставьте свой номер, я ей передам.
Ирина оставила и стала ждать. Ждала до обеда, нервно поглядывая на безмолвный телефон. Чувство приятного предвкушения начало медленно выветриваться, сменяясь легким раздражением. Наконец, ближе к двум, звонок раздался.
— Алло? — женский голос был жестким, без тени благодарности или даже обычной вежливости.
— Здравствуйте, это Галина Петровна? Я вчера звонила в школу, оставляла номер. Я нашла вашу сумку в лесопарке…
— Ага, — голос перебил ее. — Сумку. Ну и где она?
— У меня. Там все документы целы, я посмотрела. Денег, правда, нет, видимо, обокрали. Я могу вам все вернуть.
— Привозите, — последовал не терпящий возражений приказ. — В школу к четырем часам.
Ирина замерла, прижав трубку к уху. Школа находилась на другом конце города, в спальном районе, куда вела вечно забитая магистраль. Ехать час минимум, в лучшем случае.
— Знаете, Галина Петровна, это довольно далеко от меня, — осторожно начала Ирина. — Может, встретимся где-нибудь посередине? У метро «Центральная», например? Это и вам удобно, и мне.
— Нет, — ответ был отчеканен. — Не поеду. Вы нашли — вы и везите. Мне в школу все равно к четырем. Жду.
В трубке раздались короткие гудки. Ирина сидела, смотря на телефон, с нарастающим изумлением. В голове не укладывалось: у человека украли документы, незнакомый человек звонит и предлагает вернуть, а она ведет себя так, будто это не ей нужно. Требует, чтобы к ней ехали, как курьерская служба.
— Ну и психичка, — пробормотала она вслух.
Глеб, доедавший обед на кухне, усмехнулся:
— А я что говорил? Выкинула бы и забыла. Теперь вот, лови благодарность. Поедешь?
Ирина чувствовала, как внутри все переворачивается от несправедливости. Но отступать было уже поздно. Выкинуть сумку и забыть — означало признать, что Глеб прав, а она поступила как дура. Это было нестерпимо.
— Поеду, — сквозь зубы сказала она. — И верну. А там пусть хоть плачет от стыда за свой тон.
Дорога, как она и предполагала, была долгой. Пробка начиналась сразу за мостом и тянулась нескончаемой вереницей горящих стоп-сигналов. Ирина нервно барабанила пальцами по рулю, проклиная себя, этот город, и ту неблагодарную училку, которая все это устроила. Через час и десять минут, с болью между лопаток и начинающейся мигренью, она наконец свернула к унылому бетонному зданию школы.
Школа была пустынна и тиха. Ирина вошла в главный вход, держа в руках кожаную сумку. У широкой лестницы ее уже ждали.
Галина Петровна в жизни оказалась злее, чем на фото. Лицо было бледным, губы плотно сжаты. Она стояла, скрестив руки на груди, в позе обвинителя. А вокруг нее три мужчины. Один, лет пятидесяти, в потрепанной спортивной куртке. Другой — помоложе, коренастый, с бычьей шеей и короткой стрижкой, в черной ветровке. И третий — тощий, с испуганными бегающими глазками за толстыми стеклами очков, похожий на завуча или учителя информатики.
Ирина, стараясь улыбнуться, сделала шаг вперед, протягивая сумку.
— Галина Петровна? Здравствуйте. Вот, привезла…
Она не успела договорить. Мужчина в спортивной куртке резким движением выхватил сумку у нее из рук. Коренастый парень шагнул вперед, перекрывая путь к отступлению.
— Так-так, — просипел тот, что был похож на завуча. — Это и есть наша «доброжелательница»?
Галина Петровна метнула на Ирину взгляд, полный ненависти.
— Ну конечно она. Кто же еще? Смотрите, как наглая — сама приперлась, хотела еще и вознаграждение получить! Мало ей показалось украденного.
Ирина почувствовала, как пол уходит из-под ног. Ей показалось, что она ослышалась.
— Что… что вы говорите? Я же вам звонила… Я привезла ваши документы…
— Ага, привезла! — крикнул мужчина в куртке, с силой швырнув сумку на пол. — После того как обчистила! И наличные взяла, и золотые сережки!
Он тыкал грязным пальцем в лицо Ирине. От него пахло потом и сигаретами.
— Какие сережки? — растерянно проговорила Ирина, отступая на шаг и натыкаясь на плотное тело коренастого. — Я ничего не брала! Я нашла сумку вот такой, разорванной, все валялось! Я собрала и привезла! Вы что, с ума посходили?!
— О, боже мой, какая невинность! — заломила руки Галина Петровна, обращаясь к мужчинам, как к суду присяжных. — Воры всегда так! Их поймают за руку, а они — «я не я, корова не моя»! Ты думала, я тебя не вычислю? Думала, раз сама позвонила — тебе и поверят? А я сразу поняла! Ты украла деньги и решила отдать документы, чтобы получить еще и вознаграждение! А сережки прикарманила! Это подарок мужа! Они стоили…
Ирина слушала этот поток дикого, абсурдного бреда, и сознание ее отказывалось воспринимать происходящее. Это был какой-то кошмар наяву.
— Вы… вы вообще в своем уме? — ее голос дрогнул от нахлынувшей ярости и невероятной обиды. — Если бы я была вором, вы думаете, я стала бы тратить свое время, мотаться через весь город, чтобы вернуть вам ваши потрепанные права? Нафига мне это? Я нашла сумку и решила сделать доброе дело, потому что я не последняя скотина, в отличие от некоторых!
Она окинула взглядом их сомкнутый круг, эту стену из злобы и тупой уверенности.
— Посмотрите на меня! Я приехала на своей машине! Я одета прилично! Я, по-вашему, что, сумки ворую? Вы с какими-то тараканами в голове!
— Подумаешь, машина! — не унимался парень с бычьей шеей. — Наворовала и на дорогую машину! Это ничего не доказывает!
— А то, что я сама вам позвонила и привезла все сюда? — закричала Ирина, уже не сдерживаясь. — Это тоже не доказательство? Идиоты вы тупые! Конченые!
— Ну вот, характер-то и проявила! — торжествующе сказала Галина Петровна. — Сейчас в полицию поедем, там разберутся. Как тебе не стыдно, молодая женщина, воровать! учительницу обокрала! Позор!
Слово «полиция» на мгновение отрезвило Ирину. Отлично! Там-то уж точно все объяснит. Ее охватила почти истерическая уверенность в том, что сейчас все разрешится.
— Давайте! — бросила она вызов. — Сейчас же едем! Только вы потом на коленках прощения просить будете!
— О, посмотрите, как наглеет! — взвизгнул завуч. — Угрожает еще! Записывайте, все записывайте!
До ближайшего отделения полиции было пять минут езды. Ирину посадили на сиденье школьной «Газели» рядом с коренастым парнем, от которого теперь разило еще и перегаром. Галина Петровна и остальные ехали следом на старенькой «Ладе».
В отделении царила воскресная сонная атмосфера. Дежурный лейтенант, молодой парень, прерывал свой перекус бутербродом с колбасой, чтобы принять это странное шествие.
Галина Петровна набросилась на него первой, захлебываясь в потоке обвинений: её ограбили, эта женщина — воровка, притворилась доброй самаритянкой, украла деньги и сережки, нужно немедленно завести дело, обыскать её, дать срок!
— Сережки и деньги забрала! — она визжала, режа слух. — И паспорт помяла, смотрите!
Ирина стояла, прислонившись к стене, и смотрела, как по лицу лейтенанта проходит целая гамма чувств: скука, недоумение, раздражение. Он поднял руку, останавливая поток.
— Так. По одному. Вы, — он кивнул Ирине, — что скажете?
Ирина начала говорить. Спокойно, медленно, стараясь не сбиться, хотя руки дрожали от волнения. Она рассказала все: прогулку с мужем, лесопарк, разорванную сумку, документы, звонок в школу, абсурдный разговор, поездку через весь город, встречу и этот сумасшедший дом с обвинениями. Голос ее сначала дрожал, потом окреп, наполняясь презрением.
— …и вот теперь я здесь, обвиняемая в краже, которую не совершала, потому что решила проявить человеческую порядочность, — закончила она, глядя прямо в глаза лейтенанту. — Если бы я была преступницей, я бы выкинула эту сумку в первую же урну и благополучно забыла. Зачем мне это?
Лейтенант дожевал, задумчиво смотря то на нее, то на Галину Петровну, которая пылала праведным гневом.
— Свидетели того, что вы нашли сумку, есть?
— Мой муж. Он был со мной.
— Муж, — усмехнулся коренастый парень, оказавшийся, как выяснилось, братом Галины Петровны. — Он, конечно, подтвердит. Они же одна банда.
— Вы откуда знаете, что сережки были в сумке в момент кражи? — спросил лейтенант у Галины Петровны.
— Как откуда? Я их туда с вечера положила! В бархатном чехольчике! Я всегда так делаю, когда иду на вечеринку! А вчера мы с коллегами отмечали день рождения!
— И вас ограбили по дороге домой? Где примерно?
— В лесопарке!
— И сумку нашли в том же лесопарке, — лейтенант посмотрел на Ирину. — Вы живете рядом?
— Нет. Мы там гуляли. Мы живем в другом районе.
— Так, — лейтенант отпил чаю из граненого стакана. — Значит, картина такая. Вас, гражданка Рябова, ограбили в парке. Сумку с документами, но без денег и сережек, через сутки находит в том же парке гражданка, которая живет далеко оттуда и приезжает туда только погулять. Она сама находит вас и привозит сумку. И вы считаете, что она и есть грабитель?
— Да! — хором выкрикнули Галина Петровна и ее брат.
— Потому что она хотела вознаграждение! — добавил завуч.
Лейтенант тяжело вздохнул. Он потянулся к телефону.
— Ваш муж сейчас может подъехать? И привезти ваши вчерашние вещи, в которых вы гуляли?
Через сорок минут в отделение вошел Глеб. Его лицо было каменным. Он молча выслушал короткий пересказ лейтенанта, молча кивнул, подтверждая версию Ирины, и так же молча поставил на стол пакет с её курткой, джинсами и кроссовками.
Лейтенант вызвал девушку-эксперта. Та, явно недовольная, бегло осмотрела сумку Галины Петровны, вещи Ирины, посмотрела под УФ-лампой.
— Следов соответствующих описанным, на сумке нет, она просто порвана. На вещах гражданки, — она кивнула на Ирину, — следов контакта с этой кожей, помадой, косметикой не обнаружено. Отпечатки… это дольше, но в данном контексте, думаю, не нужно. Если бы она рылась в этой сумке вчера, тем более вынимала что-то мелкое вроде сережек, частицы косметики или микрочастицы кожи с внутренней стороны остались бы на ткани. Ничего похожего нет.
В кабинете воцарилась тишина. Галина Петровна смотрела на эксперта с открытым ртом.
— Значит… значит, это не она?
— Нет, гражданка Рябова, не она, — устало сказал лейтенант. — Судя по всему, вас действительно обокрал уличный грабитель. Деньги и сережки он взял, а сумку с документами выкинул. А эта женщина, — он указал на Ирину, — просто попыталась вам помочь. И пострадала за это.
Последние слова он произнес с оттенком странного сочувствия.
Брат Галины Петровны что-то пробурчал себе под нос и, не глядя ни на кого, вышел из кабинета. Завуч тихо слинял следом. Сама Галина Петровна стояла, опустив голову, лицо ее стало землистым.
— Но… но почему же вы сразу не сказали… Я думала…
— Вы не думали, — холодно перебила ее Ирина. — Вы решили. Вы собрали свою армию и решили, что я — удобный козел отпущения. Чтобы не искать настоящего вора, чтобы просто на ком-то сорвать зло. Вы — учитель, вы учите детей. Боже правый!
Она повернулась к лейтенанту.
— Я могу идти?
— Можете. Протокол составлю, если потребуете, о ложном доносе.
— Нет, — сказала Ирина, глядя на съежившуюся Галину Петровну. — Не стоит.
Она вышла из отделения в промозглые сумерки. На такси они добрались с мужем до школы, а там Глеб молча сел за руль её машины. Он не стал говорить «я же предупреждал». Он просто положил свою тяжелую ладонь ей на колено и сжал.
Ирина смотрела в окно на мелькающие огни города. Она чувствовала глубокую обиду. А еще утром было что-то теплое и глупое — вера в простую человеческую благодарность, в то, что добрый поступок, даже мелкий, имеет значение.
Сумасшедшая училка, её тупорылые родственники, их вопли, их тупая, стадная уверенность в её вине — все это сливалось в одно уродливое пятно. Она представила, как могло бы быть: улыбка, слова благодарности, может, даже коробка конфет в знак признательности. Глупо, наивно, но приятно. А получила она плевок в душу. Получила ярлык воровки, потратила целый день, нервы, силы, чтобы в итоге услышать от представителя закона: «И пострадала за это».
Они доехали до дома. Глеб заглушил двигатель.
— Всё, — тихо сказала Ирина, не двигаясь с места. — Всё, Глеб. Никогда и никому. Ты слышишь? Хрен я теперь пальцем о палец ударю, чтобы кому-то помочь. Хрен!
Он ничего не ответил. Что тут можно было сказать? Он вышел, обошёл машину и открыл ей дверь. Она вышла, её ноги были ватными. Она посмотрела на свои руки — те самые, которые сегодня утром аккуратно складывали потрепанный паспорт в чужую сумку, чтобы сделать «доброе дело».
— Хрен, — повторила она шёпотом, уже сама себе, заходя в подъезд. И это грубое слово стало единственным логичным итогом всего дня. Больше — никогда.