Этот чек я нашла случайно, по старой привычке проверять карманы перед стиркой. Джинсы мужа уже летели в барабан, когда пальцы нащупали плотный комок бумаги в заднем кармане. Я разгладила его на крышке стиральной машины.
«М-Видео». Вчерашняя дата. Телевизор Samsung с диагональю 65 дюймов. Сумма: 89 990 рублей.
Я перечитала цифры три раза. Восемьдесят девять тысяч. Почти девяносто. У меня в глазах потемнело, пришлось опереться о раковину. Шум воды в трубах вдруг стал оглушительным.
Полчаса назад Андрей, мой муж, сидел на кухне и с виноватым видом ковырял вилкой макароны по-флотски, рассказывая, что премию снова задержали, а клиенты сорвались. Мы третий месяц жили в режиме жесткой экономии, считай, на сухарях: копили на первый взнос по ипотеке. Я отказалась от абонемента в фитнес, перешла на дешевую косметику, а зимние сапоги решила донашивать третий сезон, хотя подошва уже протекала.
«Потерпим, Машунь, зато свое жилье будет, не на дядю работать будем», — говорил он, заглядывая мне в глаза. И я верила.
А теперь передо мной лежал чек на телевизор, который стоил как три моих зарплаты. И у нас в съемной «двушке» этого телевизора не было.
Дверь в ванную приоткрылась. Андрей заглянул внутрь, держа в руках полотенце.
— Маш, ты скоро? Я в душ хотел...
Он осекся, увидев меня. Потом его взгляд упал на белую ленту чека на стиральной машине. Лицо мужа мгновенно изменилось — из расслабленного стало каким-то серым и колючим.
— Ты зачем по карманам шаришь? — голос прозвучал резко, с наездом. Лучшая защита — нападение, классика.
— Я стирку запускала, — мой голос был пугающе спокойным. — Андрей, где телевизор?
Он выхватил чек, скомкал его и сунул в карман домашних шорт.
— Это не твое дело. Я заработал, я потратил.
— Не мое дело? — я развернулась к нему всем корпусом. — Мы едим курицу по акции. Я хожу в куртке, у которой молния расходится. Мы откладываем каждую копейку на квартиру. Ты вчера сказал, что денег нет даже на то, чтобы добавить мне на стоматолога. А сегодня я нахожу чек на девяносто тысяч?
Андрей тяжело вздохнул, прислонился к косяку и закатил глаза, всем видом показывая, как я его достала.
— Это маме. У нее старый «Рубин» еще, глаза портит. Юбилей скоро, пятьдесят пять лет. Я что, не имею права матери подарок сделать?
— У твоей мамы юбилей через три месяца, Андрей. И у нее нормальный плоский телевизор, мы сами его дарили три года назад.
— Тот маленький! А она сериалы любит смотреть. Маш, ну не будь ты такой мелочной. Это же мама. Она меня вырастила.
— Мелочной? — меня начало трясти. — Мы договаривались. У нас общая цель. Мы живем в квартире моей тетки, которая в любой момент может попросить нас съехать. У нас в «кубышке» не хватает еще полмиллиона. А ты вынимаешь сотню и спускаешь на телик?
— Я не вынимал из общих! — рявкнул он. — Это «левак». Моя подработка.
— Какой левак? Ты неделю назад ныл, что на бензин не хватает, и брал с моей карты две тысячи. Если у тебя был «левак» на сто тысяч, почему ты брал у меня на бензин?
Он молчал. Смотрел на меня со злостью, будто это я украла у него деньги, а не он предал наши договоренности.
— Короче, хватит мне мозги полоскать, — буркнул он и попытался протиснуться к умывальнику. — Купил и купил. Дело сделано. Заработаем еще.
Внутри что-то щелкнуло. Громко так, отчетливо. Будто перегорел предохранитель, который пять лет держал нашу семью вместе.
Это был не первый раз. Год назад он тайком одолжил брату тридцать тысяч «на раскрутку бизнеса», которые тот, естественно, не вернул. Потом была покупка дорогих литых дисков на его машину, когда мне нужно было лечить спину. Каждый раз это сопровождалось фразами: «Ну что ты начинаешь», «Ты же знаешь, я отдам», «Не считай мои деньги».
Но сейчас, глядя на его широкую спину, обтянутую старой футболкой, я поняла: дело не в телевизоре. Дело в том, что меня для него не существует. Есть его «хотелки», есть его «святая мама», есть его брат-неудачник. А я — это просто удобная функция. Функция, которая готовит, стирает, экономит на себе и молча кивает, когда он вешает лапшу про «тяжелые времена».
— Андрей, — сказала я.
Он включил воду, не оборачиваясь.
— Собирай вещи.
Шум воды не заглушил мои слова. Он выключил кран и медленно повернулся. Лицо было мокрым, капли стекали с подбородка.
— Чего?
— Вещи собирай. И проваливай. К маме, к телевизору, куда хочешь.
— Ты совсем, что ли, больная? — он усмехнулся, но в глазах мелькнул испуг. — Из-за ящика? Ну давай я его сдам завтра, истеричка. Верну я твои деньги, подавись.
— Не надо ничего сдавать. И деньги мне твои не нужны. Просто уходи.
Я вышла из ванной, прошла в спальню и достала из шкафа его дорожную сумку. Бросила её на кровать. Молния звякнула.
Андрей прибежал следом.
— Маш, ты серьезно? Ну перегнул, ну виноват. Давай поговорим. Что за детский сад?
Я начала методично вынимать из шкафа его рубашки.
— Это не детский сад, Андрей. Это всё. Я устала быть той, на ком экономят. Я устала, что мы — команда только на словах. Когда надо затянуть пояса — мы команда. А когда деньги появляются — это твои личные, на подарки маме.
— Да я для семьи стараюсь! — заорал он. — Я пашу как вол!
— Ты пашешь, а денег в доме нет. Зато у мамы новый телевизор. Вот и иди туда, где ценят твои подарки. А я устала.
Я швырнула стопку футболок в сумку. Он схватил меня за руку.
— Прекрати! Никуда я не пойду. Это и мой дом тоже.
— Нет, Андрей. Это квартира моей тети. И договор аренды, пусть и фиктивный, на меня записан. И коммуналку последние полгода плачу я. А ты только «копишь».
Он отпустил мою руку. Постоял минуту, глядя на меня исподлобья. Понял, что я не шучу. Обычно в ссорах я плакала, пыталась достучаться, объяснить. А сейчас я была сухой и пустой, как выжженная трава. Эмоций не осталось. Только желание, чтобы он исчез и забрал с собой этот запах дешевого табака и вечного вранья.
— Ну и пошла ты, — сплюнул он. — Найдешь себе олигарха, посмотрим, как запоешь. Сама приползешь еще. Кому ты нужна в тридцать четыре года с прицепом из комплексов?
Он начал сам швырять вещи в сумку. Носки, трусы, джинсы — все летело в кучу. Я стояла у окна и смотрела на улицу. Там начинался дождь, серый и мелкий. Обычный питерский вечер.
Через двадцать минут он стоял в прихожей, одетый, с сумкой через плечо.
— Ключи, — я протянула ладонь.
Он с грохотом швырнул связку на тумбочку, сбив вазочку с мелочью. Монеты раскатились по полу, звеня, как маленький салют на похоронах нашего брака.
— Ты пожалеешь, — бросил он на прощание. — Одна ипотеку не потянешь. Сгниешь в этой халупе.
Дверь захлопнулась.
Я закрыла верхний замок. Потом нижний. Потом накинула цепочку.
Тишина в квартире стала плотной, осязаемой. Я сползла по двери на пол и сидела так минут десять. Думала, что сейчас накроет, что буду реветь. Но слез не было.
Было странное чувство легкости. Будто я скинула рюкзак с кирпичами, который тащила пять лет.
Я встала, пошла на кухню. Макароны в тарелке Андрея уже остыли и заветрились. Я вывалила их в мусорное ведро. Поставила чайник.
Пока вода закипала, я открыла банковское приложение. На моем накопительном счете лежало четыреста тысяч. Моих. Личных. Тех, что я откладывала с премий, с подработок, экономя на обедах.
Да, на первый взнос одной мне придется копить еще год, а может и два. Но теперь никто не вытащит из этого счета сто тысяч на телевизор для мамы. Никто не скажет, что мои сапоги еще «ничего», покупая себе дорогие игрушки.
Телефон пискнул. Сообщение от свекрови: «Марина, что происходит? Андрюша приехал сам не свой. Ты что, выгнала мужа из дома? У тебя совесть есть?»
Я заблокировала контакт. Следом заблокировала номер золовки, которая уже начинала набирать.
Чайник свистнул. Я налила себе большую кружку чая с лимоном. Достала из «заначки» в шкафчике плитку хорошего шоколада, которую берегла на «черный день». Отломила большой кусок.
Шоколад таял во рту, сладкий, с горчинкой.
Завтра надо будет купить себе нормальные зимние ботинки. Деньги на это у меня теперь точно есть.