Валентина Петровна перезвонила через десять минут. На этот раз я не ответила.
Потом пришло сообщение: «Позвони мне немедленно».
Потом ещё одно: «Маринка, не вздумай устраивать сцены».
И третье: «Мой сын имеет право на личную жизнь».
Личную жизнь.
Я перечитала три раза. Буквы прыгали перед глазами.
Свекровь знала. Всё это время знала и молчала. Покрывала «своего Игорёчка». Критиковала мой борщ, моё платье, мою причёску — и молчала о том, что её сын изменяет мне двенадцать лет.
Или не двенадцать?
Я вернулась к выпискам. Открыла архив за более ранние годы.
«Алина К.» появилась три года назад. До этого — «Катя Н.». Два года переводов. Цветы, рестораны, украшения.
Ещё раньше — «Наташа». Полтора года.
Игорь не изменял мне с одной женщиной. Он изменял мне всегда. С разными. Регулярно. Системно.
А его мать знала и молчала.
Вспомнилось, как пять лет назад на каком-то семейном празднике Валентина Петровна пошутила:
– Мой Игорёчек всегда нравился девочкам. С детства за ним очередь стояла!
Все засмеялись. Я тоже засмеялась.
Идиотка.
Вечером Игорь пришёл домой поздно. Сказал, что задержался на работе.
Я молча поставила перед ним ужин. Курица с картошкой. Его любимое.
– О, супер! — Он улыбнулся, потянулся поцеловать меня в щёку. — Ты лучшая.
Я отстранилась.
– Устала, — сказала. — Голова болит.
– Бедняжка. — Он уже смотрел в телефон, жуя курицу. — Выспишься — пройдёт.
Телефон пиликнул. Игорь улыбнулся — той самой улыбкой, которую я услышала вчера в его голосе. Воркующей. Нежной.
Набрал что-то одной рукой, не отрываясь от еды.
– Серёга пишет, — сказал, не поднимая глаз. — Подтверждает завтра.
– Угу.
Я мыла посуду и смотрела в тёмное окно. В отражении — кухня, стол, муж, уткнувшийся в телефон. Обычный вечер обычной семьи.
Сто сорок четыре рыбалки. Восемьсот сорок семь тысяч рублей. Три любовницы минимум.
И свекровь, которая знала всё.
В пять утра Игорь встал по будильнику.
Я не спала. Лежала с закрытыми глазами, слушала, как он собирается. Шаги по коридору. Шорох одежды. Звяканье ключей.
– Мариш, — он заглянул в спальню. — Я уехал. Вернусь в воскресенье.
– Удачной рыбалки.
– Спасибо, солнышко.
Дверь закрылась.
Я открыла глаза.
На прикроватной тумбочке лежал его второй телефон. Старый, кнопочный, про который он говорил, что «на рыбалке смартфон жалко, вдруг утопит».
Игорь забыл его.
Или не забыл — оставил специально, чтобы я не звонила и не мешала.
Я взяла телефон. Включила.
Пин-кода не было.
Входящие сообщения:
«Алина: Жду в аэропорту! Не опаздывай 💕»
«Алина: Взяла твою любимую рубашку, упаковала»
«Алина: Скучаю, котик. Осталось 4 часа!!!»
Исходящие:
«Игорь: Жена ничего не подозревает. Думает что я на рыбалке с друзьями 😂»
Смайлик. Смеющийся смайлик.
Двенадцать лет. Сто сорок четыре раза. Восемьсот сорок семь тысяч. И смеющийся смайлик.
Что-то внутри щёлкнуло.
Не злость — нет. Что-то холодное и острое, как лёд.
Спина выпрямилась. Руки перестали дрожать.
Я знала, что буду делать.
В аэропорт я приехала к девяти. Рейс на Мальдивы вылетал в десять тридцать. Регистрация уже шла.
Я купила кофе в автомате и села напротив стойки регистрации. Ждала.
Игорь появился в девять двадцать. Не один.
Она была молодой. Лет двадцать восемь, может, двадцать девять. Длинные светлые волосы, яркий маникюр, обтягивающие джинсы. На плече — сумка Louis Vuitton за восемьдесят тысяч из банковских выписок.
Игорь катил чемодан. Тот самый, на колёсиках, который мы покупали на годовщину.
Они смеялись. Он что-то говорил ей на ухо, она хихикала, прижималась к его плечу.
Счастливая пара, улетающая в романтическое путешествие.
Я встала.
– Игорь.
Он обернулся. Улыбка замерла на его лице.
– Ма... Марина?
– Привет.
Я подошла ближе. Блондинка смотрела на меня круглыми глазами, вцепившись в руку Игоря.
– Это кто? — спросила она.
– Это... это... — Игорь побледнел.
– Я его жена, — сказала я. — Двенадцать лет в браке. А вы, я так понимаю, Алина?
Вокруг начали оглядываться люди. Очередь на регистрацию притихла.
– Марина, давай не здесь, — прошипел Игорь. — Поговорим дома...
– Дома? — Я улыбнулась. — Зачем дома? Ты же мне говорил, что на рыбалке. С Серёгой. Так покажи улов, Игорёчек.
Последнее слово я произнесла громко. Нарочито громко. Как его мать.
Блондинка дёрнула руку.
– Ты же говорил, что в разводе! Что она сама ушла! Что у вас всё давно кончилось!
– Алина, подожди...
– Он врёт, — сказала я. — Так же, как врал мне двенадцать лет. Восемьсот сорок семь тысяч рублей на тебя за три года, между прочим. До тебя была Катя, до неё — Наташа. Ты в очереди. Следующую, наверное, будут звать как-нибудь на А. Анна, например. Или Анжела.
– Ты... ты следила?! — Игорь наконец обрёл голос. — Ты лазила в мои выписки?!
– А ты лазил в чужие постели. Давай сравним, что хуже?
Вокруг зашептались. Кто-то достал телефон — снимал.
– Марина, прекрати! — Игорь шагнул ко мне. — Ты позоришь себя!
– Нет, Игорь. — Я отступила. — Я позорю тебя. Впервые за двенадцать лет.
Блондинка смотрела то на него, то на меня. На её лице проступало понимание.
– Ты мне врал, — сказала она тихо. — Всё это время врал...
– Алина, нет, послушай...
Она развернулась и пошла прочь. Стук каблуков по мраморному полу — быстрый, злой.
Игорь метнулся за ней.
– Алина! Подожди! Я всё объясню!
Я осталась стоять у стойки регистрации.
Чемодан на колёсиках сиротливо стоял посреди зала. Чемодан на двоих.
Домой я ехала на такси. За окном мелькал февральский город — серый, грязный, знакомый.
В голове было пусто. Ни торжества, ни облегчения. Просто пустота.
Телефон зазвонил — Валентина Петровна. Я сбросила.
Позвонила ещё раз. Сбросила.
На третий раз пришло голосовое: «Маринка, ты что натворила?! Игорь мне только что позвонил! Ты совсем с ума сошла — устроить сцену в аэропорту?! Людей снимать видео! Как тебе не стыдно! Немедленно поезжай и извинись!»
Извинись.
Я слушала её визгливый голос и улыбалась.
Двенадцать лет я извинялась. За пережаренную курицу, за недосоленный борщ, за «неподходящее» платье, за то, что «не так» воспитана. За то, что посмела существовать рядом с её драгоценным Игорёчком.
Хватит.
Дома я сняла обручальное кольцо. Положила на кухонный стол.
Потом включила ноутбук. Открыла банковское приложение.
Общий счёт, на который мы откладывали «на чёрный день». Триста двадцать тысяч. Половина — моих.
Я перевела сто шестьдесят тысяч на свой личный счёт. Ровно половину. Ни рублём больше.
Потом открыла сайт юридических услуг. Заявление на развод.
Игорь позвонил в три часа дня. Я не ответила.
Он позвонил ещё раз. И ещё.
На двенадцатый звонок я взяла трубку.
– Марина! Ты хоть понимаешь, что ты наделала?! Алина меня бросила! В аэропорту! Перед всеми!
– Мои соболезнования.
– Не паясничай! — Его голос сорвался. — Я всё могу объяснить! Это была ошибка! Я... я запутался! Но я люблю только тебя, понимаешь? Только тебя!
Двенадцать лет. Сто сорок четыре рыбалки. Восемьсот сорок семь тысяч рублей на других женщин.
– Заявление на развод отправлю в понедельник, — сказала я. — Вещи можешь забрать, когда меня не будет дома. Ключ оставлю соседке.
– Марина!
Я нажала отбой.
Развод занял два месяца. Игорь не хотел подписывать — умолял, угрожал, плакал. Присылал букеты. Писал сообщения на три экрана.
Валентина Петровна приезжала ко мне на работу — «поговорить». Охрана её не пустила. Она кричала в фойе, что я «разрушила семью».
Семью.
Я подала на раздел имущества. По закону мне полагалась половина квартиры, которую мы купили в браке. Игорь выл — эта квартира «его», он «сам заработал».
Суд решил иначе.
В апреле я получила свою долю деньгами. Игорь выкупил мою часть, взяв кредит.
Хватило на первый взнос за однушку в новостройке. Маленькую, свою, без чужих рыболовных снастей в кладовке.
Сейчас май.
Я сижу на своём балконе, пью кофе, смотрю на закат.
Говорят, Игорь вернулся к матери. Валентина Петровна счастлива — её Игорёчек снова рядом. Готовит ему борщи.
Алина, та блондинка, нашла меня в соцсетях. Написала одно сообщение: «Спасибо, что открыла мне глаза. Он мне тоже врал — про жену, про развод, про всё. Вы очень смелая».
Смелая ли?
Иногда я думаю о том дне в аэропорту. О том, как стояла перед всеми этими людьми, с телефонами и камерами, и громко говорила то, что молчала двенадцать лет.
Часть меня до сих пор съёживается от этого воспоминания. Публичная сцена. Скандал. «Некрасиво».
Можно было по-другому. Дождаться дома. Поговорить спокойно. Развестись тихо, «по-человечески».
Но тогда он бы снова врал. Снова объяснял. Снова обещал измениться.
А я бы снова слушала.
Двенадцать лет слушала.
Не знаю, правильно ли я поступила.
Сто сорок четыре рыбалки. Восемьсот сорок семь тысяч рублей. Три женщины минимум. Свекровь, которая знала и молчала.
И один смеющийся смайлик: «Жена ничего не подозревает» 😂
Может, надо было красивее. Тише. Умнее.
А может — именно так, как вышло.
Я допила кофе. За окном стемнело.
Одна — не значит несчастна. Одна — значит наконец-то свободна.
А вы как думаете — перегнула я тогда в аэропорту? Или правильно сделала, что при всех сказала правду?