Мы с Лёлей тогда жили в режиме жесткого выживания. Четвертый курс, общага, за окном серый ноябрь, а в карманах — только звенящая пустота и пара талонов на проезд. Когда пришла весть о смерти её деда, мы проплакали полночи. Не только от горя, но и от бессилия: ехать в другой город было просто не на что. Билет на поезд стоил как наш бюджет на две недели. Деда похоронили без нас, и это чувство вины повисло в воздухе тяжелой пылью.
В ту ночь сон пришел странный — плотный, яркий, какой-то «сверхреальный».
Я видел себя со стороны. Это был не я — нынешний, в застиранной толстовке, — а другой человек. Успешный, широкоплечий, в дорогом костюме, который идеально сидел по фигуре. Я стоял посреди огромной гостиной своей новой квартиры. Сквозь панорамное стекло в пол лился густой, багровый закат, окрашивая дубовый паркет в цвет старого вина. Я чувствовал вкус дорогого табака на губах и абсолютное спокойствие.
Резкий, требовательный звонок в дверь разрезал тишину.
На пороге стоял дед. Он выглядел так же, как на последних прижизненных фото: поношенный пиджак, кепка, глубокие морщины, в которых, казалось, забилась дорожная пыль.
— Дед… — выдохнул я, чувствуя, как по спине пробежал холодок. — Ты же умер. Мы и поминки справили.
Он не ответил. Только посмотрел на меня так тоскливо, будто я был последним живым существом на земле, и тихо прошел внутрь.
Я усадил его в кожаное кресло. В комнате сразу запахло прелой травой и почему-то церковным воском.
— Давай хоть вина выпьем, дед. Раз уж зашел, — я налил в прозрачные бокалы темно-красную жидкость.
Мы сидели молча. Но это не была пустота. В голове сами собой всплывали образы: дорога, бесконечные серые сумерки, чьи-то голоса, зовущие по именам, и чувство бесконечной усталости. Мы обменивались информацией без слов — я чувствовал его холод, он — моё тепло. Минут через пять он тяжело вздохнул, поставил нетронутый бокал на столик и направился к выходу.
На лестничной клетке было темно и неуютно. Дед остановился у первой ступеньки и посмотрел на меня снизу вверх. В этом взгляде не было просьбы — скорее, тихая обреченность. И тут до меня дошло. Короткий импульс, как удар током: ему не хватает. Ему там за что-то нужно заплатить, а нечем.
Я машинально сунул руку в карман своего дорогого пиджака, нащупал купюру — новенькую розовую пятисотку — и бросил её ему под ноги. Дед медленно наклонился, поднял деньги и, еще раз вздохнув, начал спускаться. С каждым его шагом свет в подъезде гас, пока я не остался в полной темноте.
Проснулся я от крика.
Лёля стояла над своей сумкой, вывернув её наизнанку.
— Ты их взял?! Скажи мне, ты?! — её глаза горели обидой и злостью. — Там лежали последние пятьсот рублей! Нам до стипендии четыре дня жить! На что мы хлеб покупать будем?
Я сидел на кровати, чувствуя во рту странный привкус сухости, и молчал. В кошельке, который лежал на тумбочке, действительно было пусто. Вчера вечером я лично проверял — купюра была на месте. Дверь была заперта на два замка, окна закрыты. Чужих в комнате быть не могло.
— Куда ты их дел? В чебуречную сходил, пока я спала? Или заначку сделал? — Лёля уже почти плакала.
Что я мог ей сказать? «Ко мне во сне приходил твой дед, выглядел очень плохо, и я отдал ему эти деньги на дорогу в один конец»? Она бы решила, что я либо издеваюсь, либо окончательно сошел с ума от голода.
Я просто обнял её и пообещал, что что-нибудь придумаю. Денег было жалко — в нашем положении это была катастрофа. Но в глубине души разливалось странное спокойствие. Мало ли какие долги бывают на том свете? Просто так дед, даже мертвый, беспокоить не станет. Если уж он выбрал меня «кредитором», значит, верил, что я справлюсь.
Через три дня мне внезапно предложили подработку — разгрузить машину с товаром за наличные, которых хватило и на еду, и на подарок Лёле. Наверное, дед всё-таки дошел, куда собирался, и передал за нас словечко.