В 1995 году критики назвали «Ширли-мырли» образцом пошлости и дурновкусия. Зрители свистели. Касса провалилась. А потом прошло время и страна начала цитировать эту «мутоту» на каждом застолье.
Есть фильмы, которые рождаются в овациях и умирают в забвении. А есть те, что появляются под хохот презрения и остаются навсегда.
«Ширли-мырли» Владимира Меньшова из второй касты. В год премьеры его топтали все: киноведы морщились от вульгарности, интеллигенция отворачивалась от «низкого жанра», а простой зритель обижался на финальную сцену с летающей едой – в эпоху, когда полки магазинов ещё помнили пустоту. Фильм собрал копейки и ушёл в тень.
Но тень оказалась временной.
Спустя годы выяснилось: Меньшов снял не комедию. Он снял диагноз. И теперь «Ширли-мырли» – не просто кино, а словарь эпохи, которую мы пережили, но так и не поняли до конца.
Откуда взялась «мутота»
В начале девяностых на «Мосфильм» пришёл актёр Виталий Москаленко – соавтор телевизионного стёба «Оба-на!» и принёс сценарий с названием, не помещавшимся на афишу: «Ширли-мырли, шир-манирли, шир-матыркин, мур-мур-кин». Внутри – ворюга Васятка Кроликов, крадущий у государства гигантский алмаз «Спаситель России». За камнем охотились бандиты и менты, а сама страна планировала погасить внешний долг и отправить всё население на Канары. В трёхгодичный отпуск.
Бред? Безусловно. Но Меньшов увидел в нём больше, чем фарс.
Вместе с Москаленко и соавтором Андреем Самсоновым он перекроил сюжет. Название ужал до двух слов. Добавил ещё одного брата-близнеца: цыганского барона и депутата Романа Алмазова. Формула сложилась: еврей, цыган и русский встречаются и узнают, что они родные братья. Нечто среднее между этническим анекдотом и индийской мелодрамой. Два жанра, которые отечественный зритель любил преданно и давно.
Директор «Мосфильма» Владимир Досталь рискнул: выделил 3,5 миллиона рублей. Для начала девяностых – сумма безумная. Студии лишились дотаций, видеопираты отбивали публику у кинотеатров, индустрия лежала в руинах.
Но Досталь доверился интуиции режиссёра, который десять лет назад взял «Оскар».
Интуиция – штука ненадёжная. Особенно в стране, где за десять лет успело рухнуть всё.
Одиннадцать лет молчания
Между «Любовью и голубями» и «Ширли-мырли» — пропасть в одиннадцать лет. Что случилось?
Случилась страна.
В 1986-м прошёл пятый съезд кинематографистов, упразднивший партийную цензуру. Потом распался Союз. Наступила гласность, свобода слова и затяжной экономический коллапс. Видеосалоны крутили американские боевики. Клиповая культура приучала глаз к рваному монтажу. Зритель изменился: хотел быстрее, ярче, злее.
Меньшов не торопился. Он наблюдал.
Чтобы поймать дух времени, нужно было понять, что происходит с людьми, которые вчера стояли в очередях за колбасой, а сегодня торгуют ваучерами у метро. Режиссёр позже признавался: задача фильма – передать «общее настроение эпохи как сумасшедшего дома».
Когда Меньшов наконец вышел из тени, он принёс не лёгкую комедию. Он принёс кривое зеркало, в котором отражались все – менты-недотёпы, бандиты в малиновых пиджаках, спивающиеся соседи, истеричные крики про тридцать седьмой год и ощущение, что стране поможет только чудо.
Или алмаз размером с кулак.
Каст мечты – когда нищета становится подарком
Для студийного кино девяностые – эпоха производственного голода. Актёры сидели без работы, телефон молчал месяцами.
Меньшов обернул катастрофу себе на пользу.
Изначально он видел в главной роли Олега Табакова. Тот отказался – играть тройню клоунов в пятьдесят с лишним показалось перебором. Тогда режиссёр обратил внимание на молодого Валерия Гаркалина, знакомого зрителю по драматическим ролям в «Белых одеждах» и «Катале». Гаркалин умел страдать на экране, но Меньшову требовался шут-эксцентрик. Режиссёр колебался – пока не попал на спектакль в Театр сатиры. Там Гаркалин дурачился так заразительно, что сомнения отпали.
Но главная удача – не центральный герой. Главная удача – свита.
Актёры первой величины соглашались на крошечные роли, потому что других просто не было. Олег Табаков – отказавшийся от главной роли – всё-таки появился в кадре: буйный диссидент Суходрищев. Ролан Быков – плутоватый ювелир-скупщик. Леонид Куравлёв – елейный американский посол. Армен Джигарханян – столичный мафиозо Козюльский. Нонна Мордюкова – пришибленная работница ЗАГСа. Олег Ефремов – тихий сосед-забулдыга в углу, обставленном как плацкартное купе.
И Инна Чурикова – мать Кроликова, алкоголичка Прасковья Алексеевна, вечно кающаяся за себя, «дуру грешную». Роль небольшая, но Чурикова вложила в неё столько трагикомического надрыва, что каждое появление – как удар под дых, от которого почему-то хочется смеяться.
Эти сцены работают как самостоятельные короткометражки. Сюжет порой буксует и расползается на лоскуты – но лоскуты сшиты из чистого золота.
Зачем так много Кроликовых
В финале братьев было трое – а потом их стало десять, двадцать, бесконечность. Гаркалины множатся в кадре, как отражения в комнате смеха.
Технически это делалось по старинке: актёр отыгрывал каждую роль отдельно, камера снимала с фиксированной точки, потом плёнки склеивали. Никакой графики – ножницы, клей и терпение.
Но Меньшов не ради фокуса городил этот цирк.
Фильм вышел, когда дружба народов осталась на плакатах, а в реальности полыхали локальные войны. Чечня, Приднестровье, Карабах. Бытовая ксенофобия стала привычкой.
И вот на экране русский ворюга оказывается братом еврея-интеллигента и цыгана-депутата. А потом выясняется, что таких братьев – легион. Все мы одна семья. Кровь одна. Мутота – общая.
Наивно? Да. Дидактично? Безусловно. Но в 1995 году этот лобовой символизм звучал как крик в пустоту. Страна разваливалась по национальным швам, а с экрана кричали: остановитесь, вы же родня.
Никто не услышал. Критики назвали финал пошлым.
Может, потому что правда часто выглядит пошло – особенно когда её говорят в лоб.
Провал
Премьера состоялась – и тишина.
Критики не просто ругали. Они брезговали. «Образец пошлости и дурновкусия» – такой приговор вынесла профессиональная пресса. Авторское кино котировалось выше народного балагана, а Меньшов демонстративно плевал на иерархии и получил в ответ.
Рядовой зритель тоже не принял подарка. Одних задела сатира – слишком узнаваемо, слишком больно. Других возмутил финал: персонажи швыряются едой, устраивают торт-побоище. Для поколения, помнящего пустые прилавки, это выглядело плевком.
Меньшова не спас даже «Оскар» десятилетней давности. «Москва слезам не верит» собрала девяносто миллионов зрителей – «Ширли-мырли» не собрал почти ничего.
Фильм лёг на полку. Не запрещённый – просто забытый. Призрак, которого никто не звал на праздник.
А потом прошло время.
Воскрешение
Реабилитация пришла тихо, без фанфар.
В нулевых федеральные каналы начали крутить «Ширли-мырли» в праздничных сетках, между оливье и курантами. Фильм вписался в новогодний ритуал так органично, будто всегда там был. Зрители, которые в девяносто пятом отворачивались, теперь хохотали и цитировали.
«Мутота одна!» – прописалось в народном лексиконе. «Опять кукуешь, Суходрищев?» – стало мемом задолго до самого слова «мем». Реплики разлетелись по кухням, курилкам, застольям.
Что изменилось?
Дистанция. Девяностые отодвинулись достаточно, чтобы перестать ранить и начать смешить. Менты-недотёпы, бандиты в малиновых пиджаках, Канары как мечта о недостижимом – всё превратилось в ностальгию. Не оскорбление, а портрет. Семейный альбом эпохи, которую пережили и теперь могли разглядывать без боли.
А ещё выяснилось: Меньшов ничего не придумал. Он записал.
Гигантский долг – был. Сурдопереводы в новостях – были. Ощущение, что страна катится неизвестно куда, – было у каждого. Режиссёр фиксировал абсурд, который современникам казался слишком грубым. Прошли годы и стало видно: это не карикатура. Это репортаж.
Пошлость не переживает десятилетия. «Ширли-мырли» – пережил.
Почему зеркало оказалось точнее портрета
Меньшов всю жизнь воевал с критиками. Его ругали за «Москву слезам не верит» – он взял «Оскар». Топтали за «Любовь и голуби» – фильм разошёлся на цитаты. Уничтожили за «Ширли-мырли» – и он снова победил. Посмертно, с отсрочкой, но победил.
В чём секрет?
Режиссёр никогда не притворялся художником для избранных. Он открыто признавался: делаю кино для всех. В «Ширли-мырли» есть эпизод-манифест: на концерте классики вдруг звучит простенькая балладка и чопорная публика срывается в пляс. Это не издёвка над высокой культурой. Это признание в любви к низовой.
Парадокс: именно низовой жанр – фарс, капустник, этнический анекдот – оказался способен схватить то, что ускользало от серьёзных драм. Девяностые были слишком абсурдны для реализма. Их можно было только пересмеять.
Меньшов пересмеял и записал на плёнку.
Сегодня «Ширли-мырли» смотрят не ради сюжета – он рассыпается к середине. Смотрят ради интонации эпохи, которую больше негде услышать. Ради лиц – Чуриковой, Быкова, Алентовой, Табакова – которых уже нет. Ради ощущения, что всё это было, что мы это пережили, что мы выплыли.
Фильм, который считали мусором, стал капсулой времени. Его ругали за пошлость, а он оказался честнее любой хроники.
Может, в этом и урок: не бойтесь быть смешными. Иногда только смех говорит правду, от которой отворачивается всё остальное.