Иногда кажется, что романтика умерла где-то между глажкой его рубашек и вечными родительскими собраниями. Она растворилась в списках покупок, в планировании отпуска, в тихом урчании холодильника по ночам. Но сегодня, стоя у витрины с запотевшими от холода окнами, я вдруг решила её воскресить. По-дурацки, по-детски. Просто купить бутылку вина.
По дороге домой я зашла в магазин. Набрала в корзину всего обычного: курицу, картошку, свежий укроп, сыр, который он любит. Потом подошла к длинным стеллажам с алкоголем. Давно мы с Романом не проводили вечер с бутылочкой легкого вина. А раньше ведь часто засиживались допоздна, обсуждая всё на свете — от политики до странной формы облака за окном. Под настроение вино заходило очень хорошо. Он становился весёлым и разговорчивым, я быстро пьянела и смеялась каждой его шутке, даже неудачной. Обоим нравилось это состояние лёгкости, когда мир мягко плывёт, а проблемы кажутся ерундой. И между нами снова проскакивала та самая искра, из которой когда-то разгорелось всё наше общее тепло. А потом мы шли спать…
Теперь же он чаще засыпал, уткнувшись в телефон, а я ворочалась, слушая его ровное дыхание. Нет, мы не ссорились. Мы просто… жили. Как мебель в одной комнате.
Я в нерешительности скользила взглядом по ярким этикеткам. Совсем в них не разбиралась, всегда доверяла выбор Роману. Краем глаза заметила, как к соседнему стеллажу подошла женщина. Молодая, стройная, в элегантном пальто песочного цвета. Она не раздумывая взяла с полки бутылку с изящной тонкой шейкой, будто знала наизусть всю эту винную карту. И почему-то стало неловко стоять тут в своем старом пуховике с корзиной, набитой картошкой. Я боялась, что она сейчас уйдёт, и я так и останусь в этой нерешительности. Торопливо повернулась к ней.
— Извините, я совсем не разбираюсь в винах. Не подскажете, какое вино лучше взять к ужину?
Женщина повернула голову. В её глазах — сначала вежливое внимание, потом пристальное всматривание, и наконец, удивлённое узнавание.
— Наталья? Вот так встреча! Какими судьбами здесь?
Я смутилась. Передо мной было красивое, ухоженное лицо с идеальными бровями и густыми ресницами. Кожа гладкая, без единой морщинки. Я лихорадочно рылась в памяти.
— Я Лиза, — неуверенно сказала я. — С Иваном в одной группе училась, помните?
Мгновенная пауза. Её взгляд просканировал меня с головы до ног, быстро, почти незаметно.
— Лиза… Ах, да, Лиза! Конечно, помню! Где бы ещё встретиться! — Она рассмеялась, и взгляд её скользнул по стеллажам с бутылками. Мы обе дружно засмеялись, как положено при неожиданной встрече старых знакомых.
— Я здесь рядом живу, — сказала я, всё ещё ощущая лёгкий укол стыда. За что? Не знаю. — А ты? Никогда тебя раньше здесь не видела.
— Я в гости решила зайти, — легко ответила она, помахивая выбранной бутылкой. — Неудобно идти с пустыми руками, вот и зашла за вином. А ты какое-нибудь событие собралась отметить?
Она говорила бойко, уверенно. В её голосе звучали нотки беззаботности, которой, кажется, у меня не было никогда.
— Да, было время, сколько мы выпили этого вина с Иваном, — мечтательно протянула она, и в её голосе прозвучала какая-то ностальгия, которой я не поняла. — Вот это чисто женское, лёгкое и сладкое. Возьми, не прогадаешь.
Она показала на одну из бутылок с розоватой этикеткой.
— Никакого особого события, — призналась я. — Просто решила купить к ужину.
— Если ужин с мужчиной, то лучше взять вот это, — Наталья тут же взяла с полки другую бутылку, с тёмно-синей этикеткой. — Не такое сладкое, более структурированное. Мужчины такое любят.
— Давай, — я взяла у неё бутылку и положила в корзину, рядом с курицей и укропом. Глупо, но я почувствовала себя ученицей, которой подсказали верный ответ.
— Значит, ужин с мужчиной? Романтическое свидание? — Наталья понимающе улыбнулась, и в её улыбке было что-то такое… снисходительное? Или мне показалось?
— Можно и так сказать, — я почувствовала, как краснею. — Решила порадовать мужа.
Я украдкой рассматривала её. Мы почти ровесницы, а выглядит она… ну, на десять лет моложе, не меньше. Стройная, будто только что с курорта, с распущенными каштановыми волосами, которые лежали идеальными волнами. Наталья перехватила мой изучающий взгляд.
— Ты отлично выглядишь, — торопливо, почти сбивчиво сказала я, чувствуя необходимость что-то сказать.
— Спасибо, — легко ответила она, но комплимент не вернула. Просто улыбнулась.
Мы вместе пошли к кассе, потом вместе вышли на холодный воздух. Наталья нажала на брелок, и неподалёку просигналила, мигнув фарами, дорогая иномарка серебристого цвета.
— Подвезти? — предложила она, и в её голосе звучала та самая уверенность человека, у которого всё под контролем.
— Нет, я живу рядом, вон в тех домах, — я махнула рукой в сторону знакомых многоэтажек.
— Слушай, а мне тоже туда, — вдруг сказала она, и на её лице появилась лёгкая деловая озабоченность. — Совсем из головы вылетел номер дома. Подержи.
Она отдала мне свою бутылку вина и полезла в изящную кожаную сумочку. Достала телефон, нажала на экран, и её губы сложились в гримаску недовольства.
— Чёрт, разрядился. Совсем.
Она вздохнула, убрала телефон и забрала у меня бутылку.
— Так пошли ко мне, — предложила я, пойманная врасплох собственной внезапной общительностью. — У тебя айфон? У меня есть зарядка. Посмотришь адрес.
— Да ладно, в другой раз зайду, — она сделала нерешительное движение к своей машине, но потом обернулась и улыбнулась уже по-другому — открыто, почти по-девичьи. — А впрочем, пошли. Выпьем за встречу. Всё равно одной скучно.
Она потрясла передо мной бутылкой. Её вино. Не то, что она посоветовала мне для мужа. То самое, «чисто женское, лёгкое и сладкое».
Я кивнула. Что мне было терять? Просто тихий вечер, который я хотела сделать не совсем тихим. А теперь в нём появился гость. Старая знакомая. Почему бы и нет?
Я даже представить не могла, насколько болезненным окажется этот визит. Для меня.
Мы сели в её машину. В салоне пахло дорогими духами, кофе и чем-то ещё — новизной, безупречной чистотой. Я старалась поставить сумки с продуктами аккуратно, чтобы ничего не пролить и не рассыпать на идеальный коврик. Наталья тронула с места плавно, почти бесшумно. Я показала свой дом, подъезд. Она кивнула, её взгляд скользнул по фасаду, будто оценивая.
— Уютный район, — заметила она. — Ты давно здесь живёшь?
— Пять лет назад квартиру купили, — ответила я. — А ты не была здесь ни разу? Я тебя точно не видела.
Она коротко усмехнулась, паркуясь рядом с детской площадкой.
— Нет. А сейчас решила сделать одному человеку сюрприз. Нежданный визит, так сказать.
Мы вышли из машины. Холодный ветерок потянул за полы моего пуховика, а её лёгкое пальто лишь колыхнулось, будто нехотя. Я повела её к подъезду.
— Замужем? — спросила я, вспомнив вдруг студенческие слухи. — Вы с Иваном вроде пожениться хотели. Я тогда на свадьбу не попала, что-то с родителями было. А потом слышала, что вы расстались. Не помню, почему.
Лифт медленно спускался с верхнего этажа. Наталья смотрела на светящиеся цифры над дверью.
— Да, уже неважно почему, — сказала она равнодушно, как будто говорила о погоде. — Была замужем. Не за ним, за другим. Развелась. Сейчас… собираюсь снова.
Она посмотрела на меня искоса, будто прикидывая, стоит ли раскрывать карты дальше. В её взгляде читалась привычная расчётливость.
— А дети есть? — поинтересовалась я, чтобы заполнить паузу.
— Нет, — её ответ прозвучал коротко и твёрдо. — Не сложилось. А у тебя?
— Дочь, Лика. Четырнадцать уже, — с теплотой сказала я.
— Здорово, — отозвалась она, но в голосе не было ни капли искреннего интереса. Она перевела разговор. — А я недавно, представляешь, Светку Павлову видела. Ту, что на физрехе с нами училась. Слушай, она в такую тётку превратилась, просто ужас. Трое детей у неё. Кто бы мог подумать.
Я нажала кнопку лифта, когда он наконец спустился. Мы зашли в кабину.
— А я её часто вижу, — сказала я. — Она в нашей поликлинике окулистом работает. Мы к ней всей семьёй ходим. Она, по-моему, ничего, обычная женщина.
Я не поняла, что так ужаснуло Наталью: наличие троих детей или изменения во внешности Светки. Но обсуждать это подробнее не хотелось.
— Да? Как тесен мир, — произнесла Наталья, и мне показалось, в её голосе прозвучало лёгкое сожаление. Будто факт, что Светлана работает в моей поликлинике, делал этот мир слишком маленьким и неудобным для неё.
Лифт поплыл вверх. Мне стало неловко от тяготеющего молчания.
— А ты где сейчас работаешь? — спросила я просто из вежливости.
На её лице появилась та самая уверенная, деловая улыбка.
— У меня небольшой салон красоты. Наращивание ресниц, коррекция бровей, всё такое. Называется «Натали». В центре, на Петровской. Не видела, наверное? — Она посмотрела на меня, и её взгляд на мгновение стал оценивающим, профессиональным. — Правда, работаю в нём пока я одна. Директор, мастер, администратор и уборщица в одном лице. Но клиенток много. Если что — обращайся. Тебе по дружбе с большой скидкой сделаю.
И она так посмотрела на моё лицо, что я невольно потянулась рукой к брови, ощущая её неидеальную форму. Я только сейчас обратила внимание, что брови у Натальи — тонкие, чёткие дуги, будто выведенные тушью, а ресницы — густой, пушистый веер. Да, она выглядела безупречно. И снова эта мысль: мы почти ровесницы.
— Спасибо, я подумаю, — сказала я, чувствуя, как подступает странная смесь досады и любопытства.
— Подумай, — эхом отозвалась она, и в её тоне слышалось тихое убеждение, что я обязательно должна подумать и в итоге прийти.
Лифт мягко остановился. Двери открылись.
— А ты где работаешь? — спросила Наталья, выходя за мной на площадку.
— В институте. Архитектурном. Преподаю историю искусств.
— Ничего себе! — в её голосе впервые прозвучало неподдельное, хоть и быстро погасшее удивление. — Ну, заходи же, гостья дорогая.
Я отперла дверь и распахнула её, пропуская Наталью вперёд. Она переступила порог и на секунду замерла, оглядывая прихожую. Она была просторной, светлой, с большой зеркальной дверцей шкафа-купе.
— Ни фига себе! — воскликнула она уже без всякой сдержанности, и её глаза по-хозяйски пробежали по квадратным метрам. — А к кому ты, говоришь, в гости шла? Может, я их знаю? Вдруг общие знакомые.
Она рассеянно сняла пальто, и я повесила его вместе со своим пуховиком. Под пальто оказалось тонкое кашемировое платье-футляр, облегающее стройную фигуру.
— Тем более не скажу, — Наталья лукаво подмигнула мне, сбрасывая туфли на высоком каблуке. — Вдруг, правда, знаешь. Сюрприз же должен оставаться сюрпризом. Я пройду?
Она кивнула на дверь, ведущую в гостиную.
— Конечно, проходи, — я махнула рукой. — Я пока на кухню продукты разберу.
Сама я пошла на кухню, оставив дверь открытой. Доносились её шаги по паркету, тихие возгласы: «Обалдеть! Какая гостиная! А балкон откуда выходит?» Потом звуки переместились в сторону спальни. Мне стало немного не по себе от этой бесцеремонной ревизии, но я отогнала чувство. Просто человек интересуется.
Я убрала продукты в холодильник, достала картошку, чтобы почистить. Потом из буфета взяла два высоких бокала для вина, самые красивые, хрустальные, и поставила на стол. Положила рядом штопор. Всё это время я слышала её голос:
— А кем у тебя муж работает? Такая квартира!
Она появилась в дверях кухни. Её глаза снова широко распахнулись.
— Вау! И кухня такая… просторная. Прямо мечта.
— Муж — инженер в проектном институте, — ответила я, включая воду, чтобы помыть картофель. — Обычный инженер, да. Но проекты у него сложные, международные. Зарабатывает хорошо.
— Понятно, — протянула она, и в этом «понятно» слышалось удовлетворение от сложившегося пазла: большая квартира — успешный муж. Она подошла к столу, взяла бутылку. — Ну что, открываем? Я не ошиблась, оно классное. Идеально для душевных посиделок.
Она ловко орудуя штопором, извлекла пробку с тихим хлопком. Налила вино в оба бокала. Цвет у него был тёплый, янтарный.
— Я не поняла, — сказала я, принимая из её рук бокал. — Ты говорила, что идёшь к мужчине, сюрприз делать. А вино купила вот это, «женское». Он такое пьёт?
Наталья сделала глоток, прищурилась от удовольствия.
— А я для себя купила. Для храбрости, что ли. Или для настроения. Он-то как раз любит покрепче. А это… это для разговора по душам. Кстати, про зарядку — сейчас принесу.
Я поставила бокал, вышла в коридор, порылась в ящике тумбы у зеркала и вернулась с зарядным устройством.
— Держи. Давай телефон, подключим.
Она без колебаний протянула мне свой телефон — тонкий, дорогой. Я подключила его и поставила на дальний угол стола. Он тут же ожил, показав на экране значок зарядки.
— Значит, ужин с мужчиной? Романтическое свидание? — я повторила её же вопрос, сделав глоток вина. Оно и правда было приятным, сладковатым, с лёгкой кислинкой. Очень обманчивым.
Она села на стул напротив, закинула ногу на ногу.
— Можно и так сказать. Влюбилась по самую макушку, если честно. Очень достойный мужчина. Умный, состоявшийся, с хорошими манерами. Но… женат. И никак не может решиться сказать жене, что разводится. Тянет, понимаешь? Вот я и решила помочь ему. Немного подтолкнуть.
Я замерла с картофелиной в одной руке и ножом в другой. Её слова повисли в воздухе кухни, густые и липкие, как этот сладкий винный запах.
— Ничего себе, — медленно произнесла я. — И ты решила заявиться к его жене? Прямо домой? Скажешь: «Здрасьте! Я любовница вашего мужа. Освободите место?»
В моём голосе прозвучало то, что я не смогла скрыть — откровенное недоумение и лёгкое отвращение. Наталья уловила эту ноту. Она наклонила голову.
— Осуждаешь?
Я опустила глаза на картошку, снова принялась её чистить.
— Я не полиция нравов. Просто… неожиданно. Это не моё дело, в общем-то.
— Давай лучше выпьем за встречу, — предложила Наталья, поднимая бокал. Её глаза блестели. — Кто знает, может, больше никогда не увидимся. Судьба — штука странная.
Я чокнулась с ней. Хрусталь звонко звякнул.
— А может, наоборот, соседями станем, — продолжала она, глядя на меня поверх бокала. — Если всё сложится. Будем в гости ходить друг к другу. Как сейчас.
Это предположение почему-то вызвало у меня холодок под ложечкой. Я сделала ещё один, уже больший глоток. Вино действительно согревало и расслабляло. И за этим теплом стала притупляться первая настороженность.
Вино мягко разливалось теплом по жилам, снимая остатки скованности. Я допила свой бокал почти не замечая этого. Наталья тут же подлила ещё, ловко управляясь с бутылкой. Её движения были уверенными, привычными.
— Выпьем за авантюры, — сказала она, и её взгляд стал мечтательным, будто она уже представляла себе эту сцену: нежданный визит, разговор, освобождение её мужчины. — Всё тянется уже полгода. Он никак не может решиться и уйти от этой… ну, ты понимаешь.
Она махнула рукой, и в этом жесте было столько презрительного сожаления, что мне стало не по себе. Я взяла нож, снова принялась за картошку. Механические движения успокаивали.
— А ты её видела? Жену-то? — спросила я, стараясь, чтобы голос звучал нейтрально. — Откуда ты знаешь, какая она?
Наталья фыркнула, отпивая вино.
— А какая же она может быть? Мне и смотреть не надо. Все они, брошенные жёны, на одно лицо. В магазине видела? Продукты сумками закупают, в растянутых спортивных штанах. Урвали себе мужчину, обустроили гнёздышко и успокоились. На уме только борщи, котлеты да сериалы по телевизору. Он говорил — она даже книжку нормальную за год не открыла.
Она говорила со злостью, с какой-то личной обидой, будто эти «жирные курицы» были её заклятыми врагами. Каждое слово будто тонкой иглой кололо мне кожу. Я машинально потрогала свой тёплый, поношенный свитер, вспомнила те самые спортивные штаны, в которых хожу дома. И борщ, который варила в прошлое воскресенье.
— Он, наверное, любил её когда-то, если женился, — тихо сказала я, больше себе, чем ей.
— Любовь? — Наталья усмехнулась. — Она кончается, Лиз. Особенно когда её не ценят, не берегут. Он же говорит, что я — мечта его жизни. То, о чём он всегда грезил. А с ней… просто привычка. И чувство долга.
— И ты не боишься? — спросила я, откладывая нож и поворачиваясь к плите, чтобы поставить сковороду. Мне нужно было сделать что-то, просто чтобы не смотреть на неё. — Ну, мало ли… Вдруг она… неадекватно отреагирует.
— Чего бояться? — в голосе Натальи зазвенела лёгкая, почти весёлая издевка. — Что вцепится в волосы? Да нет, они все сразу от неожиданности в такой ступор впадают. Не могут слова вымолвить. Потом ревут, конечно, умоляют. Но это уже не имеет значения.
Масло на сковороде зашипело. Я бросила в него нарезанный лук, и резкий, знакомый запах заполнил кухню, перебивая сладкий винный дух.
— Так ты уже не в первый раз? — не удержалась я, и голос мой прозвучал резче, чем я хотела. — Вот так приходишь и… разрушаешь семью?
Я обернулась и увидела, как она пожимает плечами, спокойно попивая вино.
— Брось, нельзя разрушить то, что уже разрушено изнутри. Если бы он любил жену, не стал бы со мной встречаться. Не искал бы того, чего ему не хватает. Я просто… помогаю сделать неизбежный шаг. Жизнь-то одна.
Она деловито разлила остатки вина по бокалам. Бутылка опустела.
— Мам, привет.
Мы обе вздрогнули. В дверях кухни стояла Лика, моя дочь, в домашних мягких штанах и большой футболке. Она с любопытством смотрела на незнакомую женщину.
— Здравствуйте, — добавила она вежливо.
Наталья мгновенно преобразилась. На её лице расцвела яркая, почти экзальтированная улыбка. Она повернулась к Лике, оценивающе окинула её взглядом.
— Ой, какая красавица! Здравствуй, здравствуй! Это твоя дочка, Лиза? Прелесть просто. Как тебя зовут?
— Лика, — ответила дочь, слегка смущаясь от такого внимания.
— Какое красивое, редкое имя! — воскликнула Наталья, и её голос звенел неподдельным, казалось, восторгом. — Просто загляденье!
Я почувствовала прилив смущения и какой-то неловкой гордости. Я отставила свой бокал, будто пойманная на чём-то предосудительном.
— Ты есть хочешь, зай? Сейчас картошку пожарю, быстро будет, — сказала я, стараясь вернуть в голос привычную, бытовую ноту.
— Да, мам, хочу. Папа скоро?
— Не знаю, задерживается, наверное. Иди, разогрей себе пока пельмени в микроволновке, если очень голодная.
Лика кивнула, ещё раз взглянула на Наталью и вышла из кухни. Напряжённое молчание, нарушенное её приходом, снова сгустилось в воздухе, но теперь оно стало тяжёлым, неудобным. Шипение картошки на сковороде казалось невыносимо громким.
Я перевернула ломтики, добавила соль и перец. Руки делали всё автоматически.
— У тебя хорошая квартира, — снова заговорила Наталья, и в её голосе уже не было той развязности. — Удобная. Видно, что с любовью обставлена. Цветы на балконе… мило.
Она говорила это как констатацию факта, без прежней едкой оценки. Но это не радовало.
— Значит, вы с ним уже полгода? — спросила я, возвращаясь к прерванному разговору, потому что молчать было невыносимее. — А если он… так и не уйдёт из семьи? Испугается, передумает. Бывает же.
Наталья откинулась на спинку стула. Её лицо стало серьёзным, почти жёстким.
— Уйдёт. Как миленький уйдёт. Я же не просто так всё это затеяла. — Она сделала паузу, её взгляд стал отстранённым, будто она строила планы. — Ребёнок у него большой, я выяснила. Скоро школу окончит. Самое время. А я… я хочу успеть своего родить. Создать настоящую семью. Не такую, как у них — застывшую, скучную. А настоящую. Где есть страсть и уважение.
Слова «своей родить» прозвучали как приговор. Как окончательный, бесповоротный гвоздь в крышку того гроба, в который она укладывала жизнь незнакомой мне женщины. Во мне что-то оборвалось. Терпкий привкус вина вдруг стал противен. Я отложила лопатку, развернулась от плиты к ней лицом. В руке по привычке остался нож, но я его не замечала.
— Ты… — голос мой сорвался, стал низким и хриплым. — Гадина ты, Наташ. Дрянь. Чужую жизнь, чужую семью под себя ломаешь, как игрушку.
Она медленно подняла на меня глаза. В них не было ни страха, ни даже особого удивления — лишь холодное, спокойное презрение.
— Тебе хорошо говорить. У тебя есть всё это, — она широким жестом обвела кухню. — Квартира, дочь красавица, муж-инженер. А мне что? Так и жить одной до конца? Время-то уходит. Нормальных, свободных мужчин моего возраста не существует в природе. Свободные — либо мальчишки, либо старики. За кого выходить? Все адекватные, состоявшиеся — уже женаты.
— На курицах, — тихо, но отчётливо добавила я.
Она кивнула, как будто я произнесла не оскорбление, а непреложную истину.
— Именно. А я не думаю, что они имеют на них право только потому, что первыми успели надеть обручальное кольцо. Я могу дать ему больше. Я моложе, ухоженнее, интереснее. Я — та, о ком он мечтал. А она просто… место занимает.
— А ты не думала, — начала я, и каждое слово давалось с усилием, будто я вытаскивала его из самой глубины, — что уведя его из семьи, ты можешь оказаться на её месте? Изменял с тобой, изменит и тебе. Ты родишь, время пройдёт, располнеешь, устанешь. Превратишься в такую же наседку, клушу, как мы, «жирные курицы». Наскучишь ему. И он найдёт тебе замену. Такой же молодой и ухоженной. Ты уже не девочка. Тебе сколько? Сорок скоро?
Я сказала это жестоко, сознательно. Её лицо на мгновение исказила гримаса боли и гнева.
— Тридцать пять, — прошипела она. — И выгляжу я, между прочим, отлично. Лучше многих двадцатипятилетних. Не ожидала от тебя такой… злобы. Просто завидуешь, да?
Этот вопрос повис в воздухе. Я посмотрела на нож в своей руке, потом на её разгневанное, красивое лицо. Всё внутри похолодело и затихло. Всё стало предельно ясно.
— Знаешь что? — сказала я абсолютно ровным, спокойным голосом. — Уходи. Сейчас же.
— Лиз, ты чего? — она фальшиво рассмеялась, но её глаза бегали. — Я же не у тебя мужа собралась уводить. О чём ты? Освирепела вдруг.
— Только попробовала бы, — я не повысила голоса, но он прозвучал так, что она отодвинулась. — Я бы сняла с тебя скальп. Сделала бы из него шапку и носила бы её следующей зимой. Чтобы каждый день вспоминать, какая ты тварь.
Я не улыбалась. Говорила абсолютно серьёзно, почти задумчиво. И она это поняла. Её наглость, её защитная бравада испарились, обнажив внезапный, животный страх. Она встала, отодвигая стул.
И в этот самый момент на кухне раздался звук ключа, вставляемого в замочную скважину входной двери. Чёткий, металлический щелчок. Потом скрип — дверь открылась.
Наталья замерла. Взгляд её метнулся ко мне, потом к выходу из кухни. Улыбка поползла на её лицо — нервная, вымученная, попытка вернуть себе уверенность.
Послышались шаги в прихожей. Тяжёлые, мужские. Знакомый до боли звук, как он бросает ключи в блюдце на тумбочке.
Роман появился в проёме кухонной двери. На его лице было привычное послеработнее утомление. Он снял куртку, в руке держал портфель. Он увидел меня у плиты, кивнул, и его губы начали складываться в усталую полуулыбку. А потом его взгляд скользнул на Наталью.
Улыбка застыла, не успев родиться. Цвет лица из устало-бледного стал сначала алебастрово-белым, а потом по нему медленно, как разлившаяся краска, поползли красные пятна. Его глаза, обычно спокойные, стали круглыми, совершенно непонимающими. Он замер, словно врезался в невидимое стекло.
— Ты?.. — выдохнул он. Это был не вопрос, а стон, полный такого ужаса и растерянности, что у меня похолодели пальцы.
— Ты что здесь делаешь? — его голос прозвучал чужим, сдавленным.
Я переводила взгляд с одного на другого. С мужа, который стоял, словно громом поражённый, на Наталью, на лице которой страх и замешательство теперь боролись с каким-то странным, лихорадочным торжеством. И все кусочки пазла, все её намёки, её презрительные слова о «жирной курице» — всё это с грохотом обрушилось на меня, сложившись в одну чудовищную, невероятную картину.
Наталья первой нашла голос. Она сделала шаг вперёд, к Роману, её рука с пустым бокалом нелепо замерла в воздухе. На её лице играла сложная гримаса — попытка улыбки, извинения, оправдания.
— Ром… я… то есть мы… с Лизой случайно встретились…
Но я уже не слышала её. Я смотрела только на мужа. На его лицо, на котором так явственно, как будто его выжгли раскалённым железом, читалась вина. Паника. Осознание полного, абсолютного краха.
Я почувствовала, как что-то внутри застывает, превращается в лёд. Вся боль, весь шок, всё отвращение — всё это было заморожено этим ледяным взглядом. Я медленно, очень медленно положила нож на стол. Потом подняла глаза на Романа.
— Так Лиза… это твоя жена? — тихо, но нарочито чётко спросила Наталья, и её палец с накладным ногтем указывал на меня, как стрелка.
Роман вздрогнул, будто её тронули раскалённым прутом. Он открыл рот, но не произнёс ни звуска. Его взгляд умоляюще устремился ко мне.
Я сделала глубокий вдох. Воздух пах жареной картошкой, вином и предательством. Потом я обернулась к Наталье и произнесла мягко, почти ласково, как в самом начале нашего разговора в магазине:
— Да, я его жена. Та самая жирная и тупая курица. Верно, дорогой?
И, не глядя на него, я отвела его руку, которая потянулась ко мне, будто в поисках опоры. Я откинула её прочь, легко и решительно, со своей талии.
Тишина, которая повисла после моих слов, была оглушительной. В ней ясно слышалось шипение картошки на плите — она начинала подгорать, — и тяжёлое, прерывистое дыхание Романа. Он стоял, вытянув вперёд руку, которую я оттолкнула, будто его заклинило на этом неудавшемся жесте. Его лицо было серым, обезжизненным, только глаза бегали от меня к Наталье и обратно, не находя точки опоры.
Наталья первая сломала это тягостное молчание. Она осторожно, как крадущаяся кошка, поставила пустой бокал на стол. Звук стекла о столешницу прозвучал невероятно громко.
— Мне… мне, наверное, пора, — прошептала она, не глядя ни на кого, и сделала робкий шаг к выходу из кухни. — Я… я, пожалуй…
— Лиз, я сейчас всё объясню, — наконец вырвалось у Романа хриплым, сдавленным голосом. Он сделал шаг ко мне, и его рука снова потянулась, чтобы коснуться моего плеча. — Это всё не так, как ты подумала… Это просто…
— Не трогай меня! — Мой крик вырвался резко, пронзительно, разорвал липкую паутину шока. Я отпрянула от него, спиной наткнувшись на горячий край плиты. Боль от ожога была острой и чёткой, почти благодатной. Она вернула мне ощущение реальности. — Не смей прикасаться ко мне. Никогда.
— Но, Лиз… — он умоляюще сложил руки, как перед иконой. — Давай поговорим спокойно. Ты не понимаешь…
— Я всё прекрасно поняла! — голос сорвался на высокой ноте, но я не могла его сдержать. Всё, что говорила Наталья минуту назад, все её мерзкие, самодовольные слова теперь обретали плоть и кровь. И плотью этой был мой муж. — Это она? Та самая «женщина твоей мечты»? Та, что «даст тебе больше»? Которая поможет тебе уйти от «жирной курицы»?
Я видела, как каждое моё слово било в него, как молотком. Он отступал, качал головой, но не мог ничего возразить. Его молчание было красноречивее любых оправданий.
— Так какой же ты… козёл, — выдохнула я, и в этом слове не было крика, только ледяное, беспощадное разочарование. — Уходите. Оба. Немедленно. С глаз моих долой.
Наталья, воспользовавшись тем, что внимание было приковано ко мне, уже почти выскользнула из кухни. Я слышала её торопливые шаги по паркету прихожей.
— Давай поговорим, когда успокоишься… — начал было Роман, но его мямлянье, эта жалкая попытка отложить разборки, взорвала меня с новой силой.
— Успокоюсь? — Я дико рассмеялась, и смех вышел горьким, надтреснутым. — Ты мне полгода изменял! Полгода, Роман! — Я перешла на шёпот, но от этого слова стали ещё страшнее. — Ты приходил от неё, целовал меня с теми же губами… делал вид, что просто устал на работе… ел мой ужин, который я готовила, думая о тебе… ложился со мной в постель… А в голове у тебя была она! Твоя мечта! Полгода лжи! Полгода предательства!
Я задыхалась. Слезы, которые я до этого сдерживала холодным гневом, подступили к горлу, жгли глаза. Но я не дала им прорваться. Я схватила со стола первую попавшуюся под руку вещь — пустую винную бутылку, оставленную Натальей. Тяжёлое, холодное стекло.
— Убирайся вон! Сию же секунду! — я замахнулась бутылкой, не целясь, просто чтобы выплеснуть эту невыносимую ярость, эту боль, которая разрывала меня изнутри.
Он инстинктивно отпрыгнул, прикрыл голову рукой. В его глазах мелькнул уже не страх, а что-то другое — стыд, осознание того, что его мир, такой удобный и двойной, рухнул окончательно. Он бросил последний взгляд на меня — потерянный, беспомощный — и быстро, почти бегом, выскочил из кухни.
Я услышала, как хлопнула входная дверь. Не грохотом, а приглушённо, будто её закрыли очень аккуратно. Эта обыденность звука была невыносима.
Бутылка выскользнула из ослабевших пальцев и с глухим стуком упала на линолеум, но не разбилась. Я стояла, уставившись в дымящуюся сковороду, где картошка превратилась в чёрные угольки. Запах гари смешивался со сладковатым душком вина.
Потом ноги сами подкосились. Я опустилась на стул, уронила голову на сложенные на столе руки. И тогда всё нахлынуло. Рыдания вырвались наружу, судорожные, некрасивые, с воем и захлёбыванием. Всё тело трясло от них. Я плакала о шестнадцати годах совместной жизни, о доверии, которое рассыпалось в пыль, о его руке на моей талии сегодня утром — лживой, предательской. Я плакала о себе, которую он, оказывается, так презирал, что нашёл себе «мечту». Я плакала, потому что не знала, что будет дальше. Мир перевернулся.
— Мам…
Я вздрогнула. Подняла заплаканное, распухшее лицо. В дверях кухни стояла Лика. В её глазах был испуг, растерянность и та взрослая, не по годам серьёзность, которая появляется у детей, когда в дом приходит беда. Она подошла ко мне, осторожно, будто я была хрупкой фарфоровой куклой.
— Мам, не плачь… — она обняла меня за плечи, прижалась щекой к моей голове.
— Ты всё… всё слышала? — с трудом выдавила я, сморкаясь в бумажную салфетку, которую она мне молча подала.
— Вы очень громко кричали, — тихо сказала она. — Папа… он правда… с той тётей?..
Я не смогла ответить, только кивнула, снова давясь слезами. Лика крепче обняла меня.
— Я не знала… — шептала я, глотая солёные слезы. — Я ничего не подозревала… Я думала, мы просто привыкли друг к другу, устали… но чтобы так… чтобы полгода… Так жестоко…
Она молчала, просто гладила меня по спине, как я часто гладила её в детстве, когда она плакала. Её молчаливая поддержка была горьким утешением.
Потом, когда слёзы немного иссякли, оставив после себя пустую, ноющую боль, я умылась ледяной водой. Лицо в зеркале было чужим: красные, опухшие глаза, размазанная тушь. «Жирная курица», — пронеслось в голове. Я резко отвернулась.
Подошла к окну на кухне, отодвинула занавеску. Внизу, под фонарём, стояла его машина. Серебристая, знакомая до каждой царапины. «Ушёл пешком? Или сидит внутри?» — мелькнула слабая, глупая надежда. Может, он там, внизу, казнит себя, ждёт, когда я позвоню, когда сжалюсь… Но тут же я представила его идущим по тёмной улице к Наталье. К своей «мечте». И эта мысль была как нож в открытую рану.
Что изменит то, что он сидит в машине? Ничего. Абсолютно ничего.
Я потушила свет на кухне и легла в постель, на его сторону. Простыни пахли нашим общим стиральным порошком. Я лежала, уставившись в потолок, и слушала, как в соседней комнате дочь ворочается, не может уснуть. И понимала, что наш дом, наш тихий, уютный мир, только что дал глубокую трещину. И не было сил представить, как её заделать.
Ночь была длинной и беспросветной. Каждый раз, когда я начинала проваливаться в забытьё, перед глазами вставала картина: его испуганное лицо в дверном проёме, её торопливые шаги, пустая бутылка на полу. Я ворочалась, пила воду, смотрела на часы. Лика заходила ко мне пару раз, молча садилась на край кровати и гладила меня по руке. Её тихое присутствие было единственным, что немного успокаивало.
Под утро я всё же забылась тяжёлым, безрадостным сном, но проснулась от привычного звука — ключа в замке. Сердце дико заколотилось. Я прислушалась. Снова щелчок, скрип двери, осторожные шаги в прихожей. Он вернулся.
Я лежала неподвижно, уставившись в дверь спальни. Через некоторое время она приоткрылась. Роман стоял на пороге в помятой рубашке и брюках, которые были на нём вчера. Лицо серое, небритое, под глазами тёмные мешки. Он выглядел так, будто не спал всю ночь.
— Лиза? — тихо позвал он.
Я не ответила, просто смотрела на него пустым взглядом.
— Ты спишь?
— Чего здесь забыл? — мой голос прозвучал хрипло и холодно.
Он вздрогнул, словно не ожидал, что я заговорю. Сделал шаг в комнату.
— Переодеться. И… кофе нальёшь?
Я медленно села на кровати. Это было так нелепо, что даже смешно не стало.
— Нет. Что же твоя «мечта» кофе тебе не сварила? Или у неё на кухне только вино для храбрости?
Он опустил голову.
— Я в машине ночевал. У подъезда.
Меня пронзила острая, едкая жалость к нему, но я тут же подавила её. Он выбрал себе ночлег сам.
— Твои проблемы. Переодевайся и уматывай. И ключи оставь. Свои и от машины. На работе тебе их отдадут.
— Лиз, прости… — он начал, но я резко подняла руку, останавливая его.
— Только не надо, Роман. Только не говори, что она тебя силой к себе затащила. Что ты не хотел, но не смог устоять. Что это всё было случайно и больше не повторится. Не унижай нас обоих.
Он замолчал, глотая воздух. Потом тихо сказал:
— Да, изменил. Бес попутал, дурак, сволочь — называй как хочешь. Но потом… потом просто не знал, как выпутаться. Она…
— Она женщина твоей мечты, — закончила я за него. — Я вчера наслушалась. Знать ничего не хочу. Уходи.
Он постоял ещё мгновение, понял, что разговаривать бесполезно, и вышел. Я слышала, как он шаркает по коридору, как открывает дверь шкафа, как позвякивают вешалки. Через десять минут он снова появился в дверях, уже в чистой одежде, с небольшой сумкой в руках.
— Я буду у Славы. Это… если что…
Я отвернулась к окну. Больше я не произнесла ни слова. Я слушала, как он тяжело дышит, как, кажется, хочет что-то добавить, но потом разворачивается и уходит. Дверь закрылась с мягким щелчком. На этот раз уже без надежды на возвращение.
В тот день он позвонил семь раз. Я не брала трубку. Он писал сообщения: «Позволь объясниться», «Я люблю тебя», «Я не хочу разводиться. Никогда». Я читала их с каменным лицом и удаляла. Любит. Полгода обманывал, целовал другую, обсуждал, как уйдёт от «жирной курицы», а теперь любит. Какое дешёвое слово.
Но вечером, когда Лика села за уроки, а я попыталась заняться проверкой студенческих работ, меня накрыло. Я вспомнила, как месяц назад он задержался на «корпоративе» и вернулся под утро. Как пахло от него чужими духами, а он оправдывался, что весь вечер прокурил с коллегами в баре. Как я тогда поверила. Как в последнее время он всё чаще «засыпал» на диване перед телевизором. Как перестал интересоваться моими делами в институте. Детали, на которые я не обращала внимания, думая о работе, о дочери, о быте, теперь выстроились в чёткую, неопровержимую линию доказательств. Полгода лжи. Полгода моего неведения, пока мой муж жил двойной жизнью. Каждая мысль об этом была как удар тупым ножом.
— Мам, прости его, — сказала Лика на следующий вечер за ужином. Мы ели макароны с сыром, которые она сама приготовила.
Я посмотрела на неё. Её лицо было серьёзным и печальным.
— Тебе его жалко? А меня тебе не жалко? — спросила я, и голос дрогнул.
— Мне вас обоих жалко! — в её глазах блеснули слёзы. — Но он же раскаивается. Он звонит, пишет. Он у дяди Славы живёт, на раскладушке. Он не хочет нас бросать.
— Он нас уже бросил, — жёстко сказала я. — Он выбрал другую. Он обманул меня, предал нашу семью. Ты думаешь, после такого можно просто взять и простить?
— Но ты же его любишь, — тихо прошептала она.
Этот вопрос повис в воздухе. Люблю ли я его? Вчера утром я бы, не задумываясь, сказала «да». Сейчас я не знала. Всё, что я чувствовала, — это всепоглощающую боль, предательство и злость. Любовь, если она и была, оказалась завалена под обломками доверия.
— Любовь — это не только чувство, — медленно проговорила я, глядя в тарелку. — Это ещё и уважение. И верность. Он перечеркнул и то, и другое. Я не знаю, смогу ли я когда-нибудь смотреть на него, не вспоминая эту ночь. Не вспоминая, как он стоял в дверях и смотрел на неё.
Он приходил каждый день после работы. Сначала стучал, потом, когда я перестала открывать, просто сидел на лестничной площадке. Я видела его в глазок: сгорбленного, жалкого. Иногда он тихо звал: «Лиза… Лика…» Однажды я не выдержала и распахнула дверь.
— Хватит! — прошипела я. — Ты что, представления устраиваешь? Соседи смотрят!
— Я просто хочу поговорить, — умоляюще сказал он. — Один раз. Выслушай меня, и я уйду.
Я впустила его в прихожую, но дальше порога не пустила. Мы стояли, как два врага на нейтральной полосе.
— Говори.
Он говорил долго, сбивчиво. Что всё началось как мимолётный флирт на какой-то конференции. Что он не придал значения, но она сама написала, потом позвонила. Что он чувствовал себя польщённым вниманием такой молодой, красивой женщины. Что закрутилось, понеслось, а остановиться он не мог — то ли из страха её реакции, то ли из слабости. Что он никогда не хотел разводиться, что для него семья — это святое, а всё остальное — глупая, роковая ошибка.
— Ошибка на полгода? — спросила я, и в голосе моём не было ничего, кроме усталости. — Это не ошибка, Роман. Это осознанный выбор. Ты каждый день выбирал врать мне. Выбирал встречаться с ней. Выбирал обсуждать, как уйдёшь от меня. Ты строил планы с ней! Слышишь? Планы! Хотел ребёнка!
Он побледнел ещё больше.
— Я никогда не хотел ребёнка от неё! Это она всё выдумала! Я не собирался уходить!
— Но собирался продолжать? Жить на два дома? Иметь «мечту» для души и «курицу» для быта? — Я покачала головой. Всё внутри перегорело, осталась только горькая ясность. — Уходи, Роман. Мне нужен перерыв. Мне нужно время, чтобы понять… вообще всё. Чтобы понять, кто я теперь. Без тебя. И кто ты теперь для меня.
Он ушёл. На этот раз не сидел на лестнице. Я вернулась на кухню, где Лика мыла посуду. Она смотрела на меня большими, вопрошающими глазами.
— И что? — спросила она.
— Ничего, — ответила я. — Пока ничего.
Но что-то внутри всё же сдвинулось. Я сказала ему «нет». Не поддалась на жалкий вид, на мольбы. Впервые за эти дни я почувствовала не беспомощную жертву, а человека, который имеет право на гнев, на границы, на время. Это было маленькое, хрупкое чувство, но оно было. Как первый тонкий лёд на бушующей реке боли.
На следующее утро, собираясь на работу, я долго смотрела в зеркало. Я видела те же глаза, тот же овал лица, но внутри будто что-то перестроилось. Я накрасила губы более яркой помадой, чем обычно. Надела не старый свитер, а платье. Просто потому, что захотелось. Это был мой первый, едва заметный даже самой себе, шаг к себе. К той Лизе, которая была не только чьей-то женой и матерью, но и женщиной, которая имеет право на достоинство.
Перед Новым годом в доме витало странное, двойственное настроение. С одной стороны — привычные хлопоты: нужно было купить подарки, продукты, нарядить ёлку. С другой — за всем этим висел незримый холодок, будто в комнате было открыто окно. Роман жил у своего друга Славы, но почти каждый вечер приходил к нам. Иногда помогал с тяжёлыми сумками, иногда просто сидел в гостиной, разговаривал с Ликой. Со мной он общался осторожно, как сапёр с неразорвавшейся миной. Я отвечала сдержанно, но без прежней ярости. Я была уставшей. Уставшей от боли, которая из острой превратилась в глухую, ноющую.
За неделю до праздника Лика уговорила нас сходить в кино. «Чтобы как раньше», — сказала она, и в её глазах была такая надежда, что я не смогла отказать. Мы сидели в тёмном зале, и между нами с Романом было пустое кресло, куда Лика поставила попкорн. Мы смотрели комедию, вокруг смеялись, а я ловила себя на том, что краем глаза слежу за его профилем, освещённым голубым светом экрана. Он тоже не смеялся. Он просто смотрел вперёд. И в этот момент я поняла, что мы оба сейчас не здесь. Мы в той кухне, где всё рухнуло.
После сеанса мы вышли в огромный, украшенный к празднику торговый центр. Везде сверкали гирлянды, переливались огнями огромные искусственные ёлки, играла бодрая музыка. Лика сразу оживилась, вцепилась нам обоим в руки.
— Пойдёмте по магазинам хоть немного! Мне нужно кое-что присмотреть для мамы на Новый год! — сказала она, и её глаза весело блестели.
Роман посмотрел на меня, ища разрешения. Я пожала плечами.
— Ладно. Только ненадолго, я устала.
Мы медленно пошли по широкой галерее, заглядывая в витрины. Лика тащила нас за собой, болтала без умолку, стараясь заполнить неловкую тишину между нами. Я шла, слушая её вполуха, и смотрела по сторонам. На красивые витрины, на счастливые пары, на детей с воздушными шарами. И чувствовала себя невидимкой среди этого веселья.
— Пап, пойдём, я покажу, что хотела подарить маме! — вдруг сказала Лика, дёрнув Романа за рукав. — Это в том отделе, вон там!
— Хорошо, идём, — ответил он и, обернувшись ко мне, добавил: — Мы быстро, Лиз. Подожди здесь?
— Да, конечно, — кивнула я. — Я тут посмотрю.
Они ушли, растворившись в толпе. Я подошла к большому павильону с новогодними украшениями и искусными ёлками. Взяла в руки стеклянный шар с красивой росписью, рассматривала его, почти не видя. Мысли были далеко. Вспоминала, как год назад мы всей семьёй выбирали здесь игрушки. Как смеялись, споря, какой цвет гирлянды лучше. Как он тогда поднял меня, чтобы повесить звезду на верхушку нашей домашней ёлки. Казалось, это было в другой жизни.
Я поставила шар на место и, подняв глаза, неожиданно встретилась взглядом с Натальей.
Она стояла в десяти шагах от меня, у прилавка с бьюти-наборами. На ней было элегантное короткое пальто, в руках — несколько фирменных пакетов. Наше взгляды скрестились на долю секунды, но этого хватило. Воздух словно вырвало из моих лёгких. Я застыла, не в силах пошевелиться. Всё внутри сжалось в холодный, твёрдый ком.
Наталья не отвела взгляда сразу. Сначала в её глазах мелькнуло то самое холодное узнавание, потом — что-то вроде лёгкой насмешки. Она не выглядела смущённой или виноватой. Она выглядела… деловито. Затем она чуть повернула голову к мужчине, который стоял рядом с ней, что-то быстро и тихо шепнула ему на ухо. Он, высокий, с проседью, обернулся, скользнул по мне безучастным взглядом незнакомца и кивнул. И они развернулись, и пошли прочь, не оглядываясь, растворяясь в праздничной толпе.
Я судорожно вдохнула, будто вынырнув из-под воды. Сердце колотилось где-то в горле. Мои руки дрожали. Я облокотилась о стойку с украшениями, чтобы не упасть. Это был не страх и не гнев. Это было что-то иное — острое, пронзительное понимание. Для неё эта история уже закрыта. Она не сгорала от стыда, не прятала взгляд. Она просто жила дальше, уже с кем-то новым. Для неё я была просто эпизодом, неудачной помехой, которую устранили. А для меня она была тем, кто взорвал мой мир.
Я смотрела ей вслед, пока её каштановые волосы не скрылись за углом. И вдруг почувствовала не злость, а странное, щемящее сожаление. О чём? О том, что она так легко всё отпускает? Или о том, что я так не могу?
— Мам, мы здесь! — рядом раздался радостный голос Лики. Она подбежала ко мне, сияя. — Ты представляешь, папа чуть не купил то, что я ему в тайне показывала! Еле оттащила!
Роман шёл следом, в руках у него тоже был небольшой пакет. Он внимательно посмотрел на меня, и его улыбка сразу схлынула.
— Лиза? Ты в порядке? Ты какая-то бледная.
— Всё хорошо, — выдохнула я, отрываясь от того места, где только что стояла Наталья. — Просто душно немного. Пойдёмте отсюда.
— Пойдёмте в кафе, — предложил он быстро. — Выпьешь чаю, отдохнёшь.
— Да, да, мам, пошли! — поддержала Лика, обнимая меня за талию.
Мы спустились на первый этаж, в зону фуд-корта, и нашли свободный столик в углу. Я сидела, сжимая в руках чашку с горячим чаем, и понемногу приходила в себя. Я оглядывалась, но её нигде не было. Конечно. Её мир и мой больше не должны были пересекаться.
Мы ели пиццу. Лика болтала о своих планах на каникулы, о подругах. Роман изредка вставлял реплики, но большую часть времени молчал, наблюдая за мной. Его взгляд был тяжёлым, полным непроизнесённых слов.
— А может, поедем на дачу к тёте Свете? — вдруг предложила Лика, откладывая кусок пиццы. — Там и ёлку живую можно нарядить, и на санках покататься! Димка будет очень рад!
Роман украдкой взглянул на меня, потом подмигнул дочери.
— Димка-то будет рад, это точно. Может, даже слишком.
— Пап! — Лика вспыхнула, как маков цвет. — Я же делилась с тобой секретом, а ты всё разболтал!
— Да ладно, тоже мне, секрет, — улыбнулся он, и это была первая за долгое время искренняя, почти прежняя улыбка. — Все давно знают, что вы с её Димкой неразлучны.
— Ну ма-ам, — дочь вопросительно смотрела на меня, ища защиты.
Я наблюдала за этой сценой. За её смущением, за его попыткой шутить, как раньше. И что-то внутри дрогнуло. Не прощение. Нет. Но что-то вроде признания: вот они, кусочки нашей прежней жизни. Они ещё живы. Раздробленные, но живые.
— А что, — медленно сказала я, — я согласна. На дачу к Светке — хорошая идея. Свежий воздух, лес… Нам всем это полезно.
Лика взвизгнула от восторга.
— Ура! Значит, едем? Правда?
— Решено, — сказал Роман, и его взгляд на мне был полон какой-то робкой, невысказанной благодарности. — Едем на дачу к Светке. Встречаем Новый год по-семейному.
— По-семейному, — тихо повторила я, допивая чай. Слова эти были тёплыми и колючими одновременно. Потому что семья, которая собиралась за новогодним столом, уже не была прежней. В ней была трещина. И мы все — я, он, даже Лика — знали об этом. Но мы также знали, что пока не готовы эту трещину объявить пропастью. Мы решили осторожно, очень медленно попытаться переступить через неё. Или хотя бы посмотреть, что там, на другой стороне.
Мы вышли из торгового центра поздно вечером. Морозный воздух уколол щёки. Роман вызвался проводить нас до дома. Мы шли молча, и только Лика, шагая между нами, держала нас за руки. Её ладони были тёплыми и цепкими. И пока мы шли по сверкающим огнями улицам, я думала о том, что жизнь, вероятно, никогда не будет прежней. Но, возможно, в этой новой жизни, которую ещё только предстоит выстроить, будет место не только для боли и предательства, но и для чего-то ещё. Для осторожного шага вперёд. Для тихого разговора на морозном воздухе. Для дочери, которая так отчаянно хочет, чтобы её мир снова стал целым. И даже для него — того, кто ошибся и теперь бредёт рядом, не зная, есть ли ему дорога назад.
А впереди была дача, тётя Светка, метель за окном и бой курантов. Была неизвестность. Но впервые за последний месяц в этой неизвестности я увидела не только страх, но и слабый, мерцающий огонёк чего-то, что можно было бы назвать надеждой. Или просто — жизнью, которая продолжается, несмотря ни на что.