— Я уже пообещал родне, что мы разместим их в загородном доме с питанием, а ты побудешь тамадой! — радостно сообщил Игорь, даже не поднимая глаз от тарелки. — Представляешь, как все обрадуются?
У меня в руке звякнула ложка о край кружки, горячий чай плеснулся на стол. Запах мяты смешался с запахом подгоревших гренок — я отвлеклась, пока он говорил, и теперь тонкий дымок лениво тянулся к вытяжке.
— Ты… что сделал? — тихо переспросила я, чувствуя, как в груди поднимается тяжесть.
— Ну не начинай, — он наконец посмотрел на меня. — Это же всего лишь выходные. Пара дней. Все свои. Ты же любишь организовывать… это. Праздники.
«Пара дней» прозвучало, как «пара лет каторги». Перед глазами уже стояли все эти кузины, дяди, дети, разъезжающие по даче, раскидывающие вещи, и свекровь, которая будет молча снимать пальцем пыль с полки и потом долго вздыхать.
Как будто по сигналу, телефон зазвенел. На экране — «Мама Игоря».
— Да, мама, — ответил он весело, даже не отходя. Громкую связь он, конечно, включил, чтобы я «поучаствовала».
— Игоречек, я уже всем рассказала, — голос свекрови был вязким, как жидкое варенье. — Все в восторге. Особенно, что у вас будет… как ты сказал… с программой. И Нина будет вести? Ну-ну. Только без этих ваших модернов, ладно? Мы люди немолодые, нам клоуны не нужны.
«Нина будет вести». Как будто меня уже давно спросили, и я радостно согласилась. Я сжала края стола так, что аж пальцы побелели.
— Конечно, мама, — поспешно заверил Игорь. — Нина все продумала, она у меня ураган. Не подведет.
Я хрипло усмехнулась. В трубке наступила короткая пауза, и я почти физически увидела ее прищур.
— Посмотрим, — протянула свекровь. — А то молодежь только болтать горазда. Ладно, не отвлекаю. Мы приедем в субботу пораньше. Я еще кухню посмотрю, что у вас и как.
Связь оборвалась. На кухне стало тихо так, что было слышно, как капает кран. Я медленно поднялась, выключила плиту, спасая последние гренки.
— Ты в своем уме? — спросила я без крика, устало. — «Нина все продумала»… Игорь, я вообще-то узнаю об этом первой, а не после твоей мамы.
— Да перестань. — Он подошел, попытался обнять меня за плечи, но я отстранилась. — Ну чего ты раздуваешь. Ты же сама сто раз говорила, что твоя работа скучна, что тебе хочется проявить себя. Вот и возможность. Родня, уют, смех…
Смех. Я отчетливо представила, как будут смеяться, если я сорвусь, перепутаю имена, что‐нибудь упадет, сгорит, сломается. И взгляд свекрови — удовлетворенный: «Я же говорила».
Я стояла посреди нашей тесной кухни, глядя на разводы чая на клеенке, и чувствовала, как внутри меня сталкиваются два желания. Одно — послать всех подальше, отказаться, пусть сам прыгает с бубном перед своей родней. Другое — не дать ей, его маме, этого торжествующего вздоха, когда она скажет соседкам, что «невестка у нас, конечно, хорошая, но ни на что не способная».
— Ладно, — сказала я наконец. Голос прозвучал чужим. — Раз ты уже пообещал, отступать поздно. Будет у вас праздник. Такой, что потом вспомнить страшно будет.
— Знал, что на тебя можно положиться, — облегченно выдохнул Игорь и, даже не глянув на меня, потянулся за телефоном. — Надо еще паре человек позвонить, сказать, что все в силе.
Он вышел из кухни, а я осталась среди запаха пригорелого хлеба и мяты. В груди постепенно вместо обиды поднималась странная решимость. Раз уж они ждут провала — я устрою такой праздник, чтобы у свекрови от изумления чай в чашке закачался.
Эта неделя превратила нашу дачу в испытательный полигон. Уже в первый день сгорел пирог. Я задумалась над планом, сидя на табуретке у духовки, и вдруг почувствовала запах не румяной корочки, а явного угля. Открыв дверцу, получила в лицо горячий, терпкий дым. Он щипал глаза, в горле запершило, но я почему‑то рассмеялась. Отличное начало.
На столе лежала тетрадь с планом: на каждой странице — шаг. Встретить гостей. Раздать им карточки с тайными заданиями. Устроить бег по участку с подсказками, спрятанными в самых неожиданных местах: под старой яблоней, в теплице, за бочкой с водой. Вечером — общий круг, где каждый расскажет короткую историю из жизни семьи, а я подведу их к одной, самой больной, о которой они привыкли молчать. И в конце — торжественный момент, когда мы все вместе посадим новое дерево «в честь мамы Игоря», а я надену ей на голову смешную самодельную «корону» из золотой бумаги. Пусть почувствует себя настоящей хозяйкой клана, раз так любит из тени управлять.
Каждый день приносил помехи. То в дачной колонке, через которую я собиралась включать музыку, вдруг что‑то зашуршало и захрипело, будто кто‑то дергал провода изнутри. Игорь отмахнулся: «Потом посмотрю». Пришлось само́й разбирать, дуть пыль, прокручивать провода. Запах старой пластмассы и пыли въедался в пальцы.
То свекровь звонила и, как бы между прочим, уточняла меню:
— Только не перегружай стол, — вздыхала она. — Мы люди простые. Оливки свои не ставь, никто их есть не будет. И вот этот твой уксусный салат… как он… не надо. Сделай что‑нибудь попроще, как я обычно.
«Как я обычно». Мне хотелось спросить, почему тогда не она все это затеяла, но я прикусывала язык. Вместо ее привычных блюд я продумывала свои, чтобы угодить всем: детям — запеченные овощи с картофелем, мужикам — сытные горячие пирожки, старшему поколению — привычный салат из свежих огурцов и помидоров. Вечерами кухня наполнялась запахом жареного лука, разогретого масла, сладкого теста. Я мыла, резала, перемешивала, а в голове параллельно крутились слова, с которых я начну свою первую речь.
Иногда ловила на себе Игорев взгляд — быстрый, ускользающий. Как будто ему было неловко, но сказать «прости» он не мог. Вместо этого он присылал своим родственникам фотографии: цветущие кусты смородины, аккуратно застеленные кровати на даче, мои пироги на столе. И подписывал: «Нина готовит, будет супер». Не «мы», а «Нина». Я для них была услугой, а не человеком.
За день до приезда родни я вышла во двор рано утром. Воздух был влажным и прохладным, от земли тянуло сыростью, на траве блестели крупные капли росы. На крыльце лежала стопка моих картонок с заданиями для гостей; ветер пытался перелистнуть их, поднимая уголки.
Я обошла участок: проверила, на месте ли маленький сверток с фотографиями, спрятанный в дупле яблони для одного из конкурсов; лежит ли баночка с запиской под скамейкой за домом; не размокли ли ленточки на ветках, которыми я обозначила «подсказки». Все было на местах. Только внутри что‑то дрожало: от страха или предвкушения — я не понимала.
Когда в субботу к обеду первые машины начали подниматься по нашей ухабистой улице, дача и правда зашумела, как улей. Сначала приехали двоюродные, с детьми. Дверцы хлопали, голоса перекрывали друг друга, дети с визгом рванули к огороду, один уже через минуту тащил за собой обломанную ветку смородины. Я только сжала губы.
Свекровь появилась последней, как хозяйка на сцене. Осторожно выбралась из машины, оглядела дом, двор, меня. На ней был тот самый строгий костюм, в котором она обычно ходила «в люди», запах ее духов — тяжелый, сладкий — почти перебил аромат свежескошенной травы.
— Ну что, — сказала она, не улыбаясь. — Покажи, где у нас будут спать. И на кухню я потом загляну.
Она уже прошлась по комнатам, провела пальцем по подоконнику, приподняла покрывало на одной из кроватей, заглянула в холодильник. Я чувствовала, как за спиной у меня растет напряженный шепот родни: все ждали, когда я оступлюсь.
К вечеру, когда машины заняли почти каждый метр вдоль забора, а двор превратился в переплетение голосов, шагов и детского смеха, я вышла на импровизированную «сцену» — широкое крыльцо. В руках у меня был небольшой микрофон, подключенный к исправленной колонке, в кармане — сложенные карточки с именами и заданиями.
Я глубоко вдохнула. Запах жареного мяса, свежего хлеба, укропа, нагретой солнцем земли — все смешалось и словно толкнуло меня вперед.
— Дорогие… — начала я, и свой голос в колонке не узнала — уверенный, ровный. Разговоры постепенно стихли, кто‑то даже удивленно повернул голову. — Сегодня наш дом стал не просто дачей, а местом, где собралась одна большая семья. Не идеальная, со своими обидами, смешными историями и старыми тайнами, но все равно — одна.
Я видела, как несколько человек переглянулись. Свекровь прищурилась, явно не ожидая такого начала.
— Я знаю, — продолжила я, — что многие из вас думали: «Ну, Нина что‑нибудь там придумает, а мы посидим, посмотрим». Так вот, у меня для вас новость. С сегодняшнего вечера вы не зрители. Вы участники. Каждый. И если кто‑то рассчитывал просто отсидеться в уголке — боюсь, это единственный план, который сегодня точно не сбудется.
По двору прокатился неопределенный смешок. Кто‑то одобрительно хмыкнул. Я почувствовала, как напряжение в плечах немного отпустило.
— А начнем мы с самого главного. С благодарности тем, кто когда‑то сделал первый шаг, чтобы все мы вообще появились на свете. — Я перевела взгляд на свекровь. — Сегодняшний вечер я посвящаю человеку, который умеет руководить из тени так, что все даже не всегда это замечают. Маме Игоря.
В воздухе повисла пауза. Свекровь расправила плечи, но в глазах мелькнуло недоумение.
— И в честь этого я прошу всех поднять кружки… — я указала на стол, уставленный чашками с вишневым компотом, — и выпить за то, чтобы в нашей семье было достаточно смелости не только учить младших, но и слышать их.
Люди нехотя потянулись за кружками, кто‑то кивнул, кто‑то улыбнулся. Я видела, как несколько пар глаз бросили быстрый взгляд на свекровь — им явно было любопытно, как она отреагирует.
Она подняла свою чашку выше всех, губы сложились в почти невидимую улыбку. Но я знала: это только начало. Настоящее представление еще даже не начиналось.
Первые конкурсы пошли робко, как дети в незнакомый класс. Я вытянула первую карточку.
— «Секретный комплимент». Сейчас каждый тянет бумажку с именем и говорит этому человеку не то, что привык, а то, что давно стеснялся признать хорошего, — объявила я.
По двору прошел шорох, стулья заскрипели, кто‑то усмехнулся. Дядя Саша сразу поднял брови:
— О, началось воспитание.
Но руку протянул первый. Ему досталась его же жена. Он почесал затылок, кашлянул.
— Ну… — он посмотрел на нее, привычно готовясь подшутить, и вдруг выдохнул: — Ты… когда я лежал в больнице, ты же ночевала на стуле в коридоре. Я тогда думал, что мне все равно. А оказалось, не все равно. Спасибо.
Тетя Галя, та самая, которая вечно всех одергивала, уткнулась в салфетку. За соседним столом кто‑то всхлипнул. Я увидела, как свекровь чуть подалась вперед, будто не поверила, что это говорит тот самый вечно ворчащий Саша.
Карточки пошли по кругу. Двоюродная сестра, та, что любит громко жаловаться на жизнь, вдруг призналась брату, что завидует его смелости менять работы и города, потому что сама всю жизнь боится даже переклеить обои без маминых указаний. Кто‑то вспомнил старую помощь с переездом, кто‑то — как в детстве его вытащили из глубокой ямы на стройке. Старые обиды, как высохшие листья, вдруг начали отрываться, шуршать и падать на землю.
Я слышала, как за спиной шепчут: «Это Нинка придумала? Да ну…» — и чувствовала, как во мне расправляются плечи, хотя я стояла на месте.
Потом я запустила «Семейный звонок»: каждый должен был рассказать историю из прошлого, но не называя имен, а остальные угадывали, о ком речь. Тут-то и поперло.
— Одна упрямая девочка решила уехать в город, несмотря на то, что мать легла поперек порога… — тетя Лида говорила, глядя куда‑то мимо стола. — А потом мать тайком привезла ей закрутки и одеяло, но делала вид, что все равно сердится.
Все переглянулись. Свекровь опустила глаза в свою чашку. Я знала: речь о ней самой и о Лиде. Давняя трещина, по которой семья делилась на тех, кто «за», и тех, кто «против». Полдня они обычно перешептывались про это на кухне, аккуратно, чтобы никто не слышал.
— Так вот, — я мягко подхватила, пока в воздухе сгущалось напряжение, — предлагаю выпить глоток компота за всех матерей, которые умеют сердиться и заботиться одновременно. Это высший пилотаж.
Кто‑то засмеялся, кто‑то кивнул. Лида неожиданно дотронулась до плеча свекрови. Та дернулась, но руку не отодвинула.
Чем дальше, тем меньше люди оглядывались на меня и тем больше — на друг друга. Смеялись громче, перебивали, вспоминали забытые прозвища, пробовали давно забытые песни. Мой аккуратно прописанный план поплыл, как надпись на мокрой бумаге, но я не пугалась — я ловила волну. Подкидывала тему, когда начиналось бурчание, перебрасывала шутку, когда чью‑то фразу можно было услышать как укол.
И тут свекровь поднялась.
Она сделала это так, как всегда: не резко, но так, что шум сам собой стих. Стул медленно отъехал, браслет на ее запястье звякнул. Она была в своем строгом костюме, только верхнюю пуговицу уже расстегнула.
— Давайте, — сказала она ровно, — хватит этих… игр. У нас в семье всегда было так: сначала говорит старший, потом младшие. Сейчас я скажу тост, а потом вы по очереди. Без этих заданий.
Я почувствовала, как муж напрягся за моим левым плечом. Не встал, не поддержал, просто стал камнем. Предательство всегда выглядит не как громкая сцена, а как молчание в нужный момент.
Я улыбнулась, как на репетиции перед зеркалом.
— Мама, — сказала я, и несколько голов вздрогнули от этого «мама», — вот как раз сейчас то самое время для главного тоста. Я его для вас и приготовила.
Она прищурилась.
— В смысле?
Я шагнула вперед, подняла микрофон ближе ко рту, хотя руки уже слегка дрожали.
— Сейчас, — произнесла я, — у нас особый номер. Его знает только я. Называется «Кому мы обязаны тем, что вообще есть на кого ворчать». Прошу всех по очереди подойти к маме Игоря и сказать ей одну конкретную вещь, за которую вы ей благодарны. Не общие слова, не «за то, что вы есть», а что‑то такое, что до сих пор греет вас из прошлого.
Пауза была густая, как кисель. Я видела, как свекровь напрягла челюсть.
— Не надо… — начала она.
— Надо, — неожиданно сказал дядя Саша и поднялся. — Я быстро.
Он подошел к ней, неловко почесал ладонью брючину.
— Ты мне дала прописку, когда меня жена выгнала, — выдохнул он. — Хотя все говорили, что я сам виноват. Я тогда жить не хотел, если честно. А ты сказала: «Иди в баню, вымоешься сначала». Вот я живу до сих пор. Спасибо.
Кто‑то хмыкнул, кто‑то шепнул: «Вот это выдал…» Свекровь вскинула на него глаза, в которых смешались растерянность и привычная строгость.
За ним потянулись другие. Тетя Лида рассказывала, как в студенчестве свекровь тайком пересылала ей деньги, хотя сама экономила на обуви. Двоюродный брат признался, что только свекровь приехала к нему на первый школьный праздник, когда родители не смогли. Даже вечно колкая племянница вспоминала, как та сидела с ней ночами перед экзаменами.
Слова сыпались, как горох, но каждый раз, когда казалось, что кто‑то сейчас уйдет в обвинения, я мягко подхватывала.
— Значит, вы сердились, но все равно поехали? — уточняла я и переводила удар на заботу. — Какая выдержка.
Свекровь сначала пыталась держать лицо. Губы в ниточку, подбородок высоко. Но где‑то на середине потекла тушь. Смешно: женщина, которая всегда считала слезы слабостью, теперь вытирала глаза тыльной стороной ладони, как девочка.
— Хватит уже… — прошептала она, но уже смеясь сквозь слезы.
— Еще двое, — тихо сказала я. — И все.
Последним вышел мой муж. Я знала, что он не хотел, вижу это по тому, как он теребил пояс. Но собрались все взгляды, и он шагнул.
— Мама, — сказал он, глядя не на нее, а в сторону, — я… спасибо, что ты не выгнала Нину, когда она впервые пересолила суп. Ты тогда сказала, что привыкнешь. А я понял, что ты ее действительно приняла.
Я не ожидала этого. Воздух дернулся, будто в него ударили. Свекровь посмотрела на меня — уже не как на проверяемую хозяйку, а как на живого человека. И вдруг засмеялась, по‑настоящему, громко.
— Да это ты суп пересолил, болтун, — выдохнула она, — я видела!
Все взорвались хохотом. Кто‑то закричал: «Королева!», кто‑то принялся хлопать. Я шагнула назад, давая им возможность сомкнуться вокруг нее. Они подняли ее почти на руки, посадили в центр скамейки, увенчали бумажной короной, которую я заранее спрятала под скатертью.
Теперь это был не мой, а их круг, но в самом центре — она, растрепанная, со следами туши под глазами, и смех у нее был уже не колючий, а теплый.
Остаток вечера покатился сам. Она требовала еще песен, сама первый раз в жизни тянула какую‑то старую дворовую мелодию, подыгрывала моим новым конкурсам, подзадоривала тех, кто стеснялся. Когда ближе к ночи небо вдруг затянуло тучами и грянул ливень, я уже потянулась спасать скатерти, а она неожиданно закричала:
— Ничего не трогать! Музыку громче!
И тетушки в цветастых платьях, дяди в мокрых рубашках, дети босиком — все выскочили во двор. Земля тут же размякла, превратилась в липкую кашу. Они плясали по колено в грязи, визжали, хватались за руки, кружились. Мокрая трава липла к пяткам, вода струилась по лицам, а ветер приносил запах нагретой днем земли, теперь остывающей под дождем. Я стояла на крыльце, мокрая до нитки, и видела, как свекровь сама встает в круг, поднимает подол юбки и шлепает по лужам, как девочка. При этом она, не запыхавшись, успела обернуться ко мне и крикнуть:
— Наша артистка, не выключай музыку!
«Наша». Не «эта». Не «жена моего сына». Это слово ударило теплом где‑то под ребрами.
Утром дом был похож на поле после ярмарки. Скатерти сбились в комки, тарелки слиплись, компот в кружках застыл липкой коркой. На крыльце валялся чей‑то туфель, в середине двора — бумажная корона, размокшая и перекошенная. Пахло остывшей едой, мокрым деревом и неожиданным счастьем.
Родня выползала по одному, шлепая в тапках, зевая и сразу же начиная пересказывать вчерашние сцены, как будто я их не видела.
— А помнишь, как Саша про баню ляпнул? — восторгалась тетя Галя. — Да это же теперь история на все время!
— А как мы в грязи плясали… — задыхалась от смеха племянница. — Я всю жизнь думала, что твоя свекровь за такое по головам даст.
Муж ходил за мной по пятам с мусорным пакетом, ловил каждую мою тарелку, пытался угадывать, где что поставить, словно боялся упустить меня из поля зрения. На его лице была та самая гордость, с которой раньше он смотрел на новых знакомых, а не на меня.
Свекровь появилась последней. Без костюма, в домашней кофте, с еще влажными после душа волосами. Она молча оглядела разгромленный двор, мокрые скатерти, лужу посреди газона. Потом перевела взгляд на меня, держащую в руках таз с посудой.
— Нина, — тихо сказала она. — Я… такого развлечения еще не видывала. Если честно, я думала, ты хочешь надо мной посмеяться.
Я почувствовала, как где‑то внутри поднимается знакомая горечь — за все прошлые придирки, за проверки холодильника, за ее невысказанное «ты мне не хозяйка». Но вместо нее я вдруг услышала собственный голос:
— А я хотела показать, что вы у нас здесь главная. Только по‑другому.
Она кивнула медленно, как будто примеряя эти слова. Потом взяла у меня из рук таз с тарелками — жест, который я в ее исполнении не видела никогда.
— Без тебя теперь ни один сбор не устроим, — произнесла она, уже своим обычным тоном, но в нем что‑то изменилось. — Так что, если мой сын в следующий раз что‑то там пообещает, ты сначала мне условия продиктуешь, ясно?
Я рассмеялась. Но внутри было не весело, а как‑то трезво и спокойно. Я смотрела на опустевший, но еще дышащий вчерашним вечером двор, на следы босых ног в подсохшей грязи, на размокшие карточки, прилипшие к ступеньке. И понимала: я больше не просто та, что готовит и убирает за ними всеми. Я — человек, который одним словом может сдвинуть их из привычных мест, заставить смеяться там, где они готовы ругаться, и вспоминать доброе там, где копится обида.
Я стала режиссером этого клана. И в следующий раз, прежде чем кто‑нибудь снова радостно пообещает меня в роли тамады, условия буду диктовать я.