Мы с Ленкой, семь лет рука об руку. Всё было: и бедность студенческая, и первые шаги. Наконец она забеременела. И это счастье такое, что дух перехватывает, а потом смотришь вокруг и — жуть. Съёмная двушка на самом краю света, где окна дребезжат не то что от «Жигулей», а от любого ветра, а соседи сверху — это отдельный цирк. Не жизнь, а кромешный ад под потолком из панелей. Каждый ночной крик, каждая драка за стеной — это же будущая колыбелька нашего ребёнка. Страшно до дрожи было. Мы тогда посмотрели друг другу в глаза и решили: всё, точка. Своё гнездо. Любой кровью, любым потом, но своё.
Лена до последнего дня на работе вкалывала, как лошадь, а я — я вообще себя не помнил. Брал любые подряды, любые задачи, лишь бы платили. Спал по четыре часа. Мы себе во всём отказали: ни посиделок с друзьями, ни отдыха, ни тёплого пуховика ей на зиму. Каждая копейка — в общую копилку. Я иногда смотрел на неё, как она сидит, уже с животиком, и считает эти сбережения на калькуляторе, и у меня сердце разрывалось. Шептал ей: «Скоро, родная, скоро всё будет, потерпи». Все родительские накопления, всё, что они могли выскрести по сусекам, — сложили в одну кучу. И наконец-то она собралась. Сумма на маленькую, но СВОЮ квартиру. Казалось, дышать легче стало.
Вариант нашли относительно быстро, через месяц. Просто сказка, а не квартира. Двушка в обычном спальном районе, но светлая, окна во двор, ремонт свежий — живи и радуйся. Продавцом была Анна Петровна, 78 лет. Бабушка — лапочка, с виду. Встретила с пирожками, чаем, фотографиями внуков развешала по стенам. Вся встреча — это был сплошной спектакль. Она плакала, что квартира — это память о покойном муже, последнее, что от него осталось, но ей СРОЧНО нужны деньги на операцию и на лекарства, такие дорогие, что жизни не хватит. Говорила сквозь слёзы: «Я бы и не продавала, деточки, вы такие хорошие, но жить-то хочется… видеть, как внуки растут». Мы, дураки доверчивые, сидели и кивали, прониклись до слёз. Она казалась такой хрупкой, такой беззащитной. Мы решили, что делаем вообще богоугодное дело — и ей поможем выжить, и себе будущее обеспечим. Наивные идиоты, блин.
Сама сделка прошла гладко, как по маслу. Всё у нотариуса, все бумаги в идеальном порядке. Деньги переводили через безопасный счёт, чтобы никаких чёрных касс, всё чисто, всё прозрачно. Анна Петровна на сделке утирала платочком слёзы, улыбалась нам такой дрожащей улыбкой, жала руки, благодарила, будто мы её от смерти спасли. Мы получили ключи. Первая ночь в своей, блин, квартире! Мы с Леной на голом матрасе лежали, обнявшись намертво, и ревели оба от счастья. Говорили о том, какая тут будет детская, как наш малыш будет тут ползать. Казалось, весь этот ад с подрядами, с бессонными ночами позади. Жизнь, наконец-то, начинается. Настоящая. Чёртово сладкое кино, да.
А через неделю — удар под дых. Звонит телефон, и какой-то мрачный голос представляется адвокатом Анны Петровны. У неё, видите ли, внезапно появился представитель. И этот тип, холодным таким тоном, сообщает, что его доверительница, «пожилая и недееспособная женщина», была введена в заблуждение «неизвестными лицами». Что она подписывала бумаги, не понимая их сути, что деньги получила не полностью, и что они требуют через суд признать сделку недействительной. У меня в ушах зазвенело. Я спросил: «Какие ещё лица? Мы же всё через нотариуса!». А он: «Это будет выяснять суд». Я тогда вбил в интернет симптомы — и обалдел. Классическая схема Долиной, развод для лохов. У меня земля из-под ног ушла.
И тут началось самое поганое. Я полез в сети, начал искать, и Гугл вывалил на меня ТЫСЯЧИ таких же историй. Со всей страны. Бабушки и дедушки, вроде бы адекватные, продают квартиру, получают на руки все деньги, а потом, через их же внезапно объявившихся «родственничков» или «опекунов», подают в суд. Основание — старичка обманули, он не понимал, что подписывает. И суды, понимаешь, очень часто встают на сторону «слабозащищённого» продавца. Особенно если у него есть какая-нибудь справка о гипертонии или головокружениях. А покупатели? А покупатели остаются на улице. Без денег — они же уже у «бедной бабушки» якобы украдены — и без жилья. С ипотеками, с маленькими детьми. Система отработанная, как часы. Мы оказались не первыми лохами. Мы были просто очередными в этой бесконечной очереди на съем.
А Лена… Лена на восьмом месяце. Она перестала спать. Совсем. Я просыпался среди ночи от того, что слышал, как она тихо, в подушку, плачет. Каждый её сдавленный всхлип резал меня, как тупым ножом. Я подходил, обнимал её, а она только тряслась. Потом пришла копия иска. Анна Петровна требовала в течение десяти дней освободить «её» квартиру. На мой дикий вопрос: «А где деньги-то? Вы же их получили!», её адвокат, эта крыса, так спокойно развёл руками: «Анна Петровна утверждает, что денег в полном объёме не видела. Их выманили мошенники, путём обмана. Она, в силу возраста, ничего не помнит и не понимает. Вы же сами видите, какая она беспомощная». У меня в глазах просто потемнело. Понимаете, говорит. ДА НИХЯ Я НЕ ПОНИМАЮ! У меня же на руках все выписки, все чеки, свидетельство нотариуса! Нам на всё это говорили: «Предоставьте в суд. Суд разберётся». А пока этот суд «разбирается», нам пришло ходатайство — запретить нам пользоваться квартирой, чтобы мы, цитата, «не нанесли ущерб имуществу истицы». И знаешь, что самое пизатое? Суд это ходатайство УДОВЛЕТВОРИЛ. Нас, по сути, выставили на мороз. С беременной женой. Из нашей же, бл*дь, квартиры. В которой мы уже успели сердцем врасти. И сейчас мы сидим у моих родителей в той же комнате, где я вырос, а эта тварь Анна Петровна, я уверен, уже готовит новую аферу с новой квартирой. И всё по закону. Всё «честно». Осталась только пустота внутри и дикая, животная злоба.
Эти заседания — настоящий театр абсурда, только смеяться тут хочется до рвоты. Каждый раз одно и то же. Анна Петровна вкатывается, вся такая жалкая, опять с тем же адвокатом-челноком. Вздыхает, шмыгает носом, пальцы у неё всё время в сумочке что-то теребят, бумажки шелестят. Судья спрашивает что-то простое, а она глаза в потолок: «Я не помню… Мне сказали подписать… Я думала, это на субсидию какие-то». Голос дрожит, руки трясутся — картина маслом. Но стоит нам заикнуться про четыре наших миллиона, которые испарились, как сразу — бац! — и память проясняется, и голос твердеет. Четко так, по слогам: «У меня их забрали. Силой». Ага, силой. Та самая сила, которая в её пирожках с капустой была, что она нам первые месяцы носила, глаза такие преданные. Наш адвокат кидает на стол выписки, распечатки, а её защитник отбарабанивает своё заученное, как мантру: «порок воли», «введение в заблуждение», «гражданка преклонного возраста». И судья всё это слушает, кивает. И так из месяца в месяц. Чувствуешь себя идиотом, который платит деньги, чтобы раз в пару недель приходить и смотреть этот дурацкий сериал, где тебя самого делают дураком.
А жизнь тем временем — в полной жопе. Часть восьмая, если можно так назвать наше существование. Живём мы у друзей, в гостиной. Диван, на полу матрас. Все наши пожитки — в коробках на их балконе, промокают, пылятся. У Лены началась жуткая депрессия, она почти не говорит, просто смотрит в одну точку. Каждая поездка в «нашу» квартиру, чтоб под присмотром приставов какую-то коробку с хламом вынести, — это унижение до трясучки. Она там плачет, её тошнит прямо в подъезде. А вчера ночью... Восьмой месяц только пошёл, а у неё воды отошли. Просто тишина ночная, и вдруг — всё. Ребёнок, видимо, там всё слышал и понял, что ждать больше нечего, пора в эту жесть вылезать.
Дальше — гонка в никуда, часть девятая. Я мчался в роддом, а в голове каша. Мир разваливался на куски, которые я не мог собрать. У меня нет дома. Вообще. Не то что своей квартиры — даже снять не на что, все деньги в судах и адвокатах. Нет уверенности, что завтра у жены и ребёнка будет где голову приклонить. Нет даже этой простой, дурацкой возможности — привезти своего ребёнка в СВОЮ кроватку. В ту самую, которую мы с Леной выбирали, смеялись, спорили о цвете. Вместо этого — только бесконечные коридоры судов, стопки бумаг, циничная физиономия адвоката этой старухи и полная, животная беспомощность. Я чувствовал себя загнанной собакой.
И вдруг — свет. Часть десятая. Родился сын. Максим. Две тысячи восемьсот пятьдесят грамм. Кричит так громко, будто орёт на весь этот мир, протестует против несправедливости, которая его тут встретила. Лена, вся серая, измотанная, с потухшими глазами, смотрит на него — и впервые за полгода я вижу в её взгляде жизнь. Настоящую. Она улыбается ему сквозь слёзы. Это единственный свет во всей этой тьме. Единственное, что имеет сейчас смысл. Я смотрю на этого кроху, на его сжатые кулачки, и внутри что-то щёлкает. Я не сдамся. Я сдамся только тогда, когда сдохну. Или когда мы выиграем. Другого варианта нет.
Так что часть одиннадцатая — бой продолжается. Суды идут, даже сейчас. Мы влезли по уши в долги, чтобы нанять своего, нормального адвоката, который не спит и видит эту тётку. Мы сами не спим. Мы боимся каждый день. Но мы бьёмся. Я буду таскать эту бабку и всех её липовых «свидетелей» и «представителей» по всем кабинетам, судам и инстанциям, даже если это займёт всю мою жизнь. Я буду орать везде, где дадут слово. Потому что прямо сейчас я сижу на холодном линолеуме в коридоре роддома, мой сын спит на груди у моей измученной, но не сломленной жены, а ВЕРНУТЬСЯ НАМ НЕКУДА. И виновата в этом и система и совершенно конкретная Анна Петровна, которая прекрасно всё понимает, всё помнит и просто делает вид.
Так что слушайте моего совета, если покупаете жильё у стариков — будьте параноиками. Снимайте ВСЁ на видео, с момента первой встречи. Требуйте не просто справку, а свежую выписку из психоневрологического диспансера, причём сами сходите с ним. Будьте готовы к войне с первого дня. Потому что ваши слёзы, ваши полжизни, отложенные на эти квадратные метры, слёзы вашей беременной жены и будущее вашего ребёнка — для них всего лишь строчка в отчёте, способ заработать. А для вас — это всё, что у вас есть. Вся жизнь.
Ладно, простите за сумбур, наболело. Скоро снова к адвокату, бумаги собирать. Война только началась. Она будет долгой.
