Это случилось той холодной, пронизывающей зимой, когда орденские братья окропили снег у замка Рудау, а собака Кейстут, скуля, уполз в свое логово. Много было тогда вспоротых животов и отрубленных голов, много случилось погнутых мечей и сломанных копий. Одно из них застряло во рту у великого маршала Немецкого ордена Хеннинга Шиндекопфа – точнехонько в его луженом (горазд был громко крикнуть маршал, ох и горазд) горле. Как только прилетел этот вражеский дрот, предводитель наш рухнул с лошади, распластался, точно паук, стал стучать ногой по твердому насту и захлебываться бурой кровью. На его счастье оруженосцы быстро пришли на помощь, перевязали лицо тряпками и остановили кровавый ручей. Помог, думаю, и мороз, застудив рану, укрыв ее бледно-розовым инеем. Мало того, маршал вскоре пришел в себя и даже продолжил руководить битвой, – сидя в седле (и, между прочим, довольно ровно), с ясеневым древком во рту. Кричать и даже говорить он, конечно, не мог, но показывать жестами, что нужно делать, кому куда бежать, – это пожалуйста. Причем показывал так, что всем было все понятно. Хотя что там руководить, главное уже было сделано, литовцы улепетывали, как зайцы, только шерсть в стороны, урок мы им преподали знатный. Впрочем, недолго наш дорогой Хеннинг держался, вскоре он осел, голова с копьем безвольно и обреченно повисла.
Оруженосцы испугались, засуетились:
– Нет времени, надо срочно его везти в Кёнигсберг к майстеру Улле. Только он в силах его спасти.
– А может, мы сами попробуем вытащить копье?
– Нет, что ты, как вытащишь, так он тут же и отправиться к Деве Марии. Так повезем, с копьем. Только Улле сможет это достать и вообще все остальное.
О майстере Улле, который еще до первого листопада прибыл в Пруссию из Франконии, ходили легенды. Говорили, мертвого способен поставить на ноги. Да и ставил. Так и есть – мертвого, правду говорю. Как-то один из рыцарей, Дитрих фон Тиль, поскользнулся на льду Прегеля, да так неудачно, что шеей попал прямо на острый край проруби и мигом отрезал себе голову. Но быстро его доставили в замок (по дороге, правда, эту самую голову чуть не потеряв), сразу в келью к майстеру. Улле достал из своей серебряной шкатулки какие-то странные причиндалы, что-то поколдовал (свят, свят, свят, прости меня, Богородица) и вскоре Дитрих был снова в строю и, что самое главное, с головой на плечах – как и раньше. Красавец, иди и женись в свое удовольствие. Правда, удовольствие может и было, все мы грешны, а вот разрешения нет: орденским братьям женитьба категорически противопоказана.
– Да, майстер Улле точно поможет, – повторил оруженосец великого маршала.
Шиндекопфа снова привели в чувство – для этого пригодился пузырек с вонючей жидкостью, который оказался в сумке кого-то из сержантов, – и привязали к лошадиной шее. А сзади на лошадь уселся Генрих Бунге, один из самых достойных и дорогих наших братьев. Так, вдвоем на одном коне, как богопротивные храмовники на старинной печати, они и поковыляли в сторону Кёнигсберга.
Чего испугался толстый корчмарь
Проковыляли много – верст десять, может, больше. Маршал держался молодцом, лишь потихоньку постанывал. Мы еще удивились, что говорить из-за копья во рту он не мог, а стонать как-то получалось.
– Все просто, это потому, что при стоне язык не нужно задействовать, – пытался объяснить кто-то из наших. – Звук изнутри вырывается как бы единым порывом и ничто ему не мешает. Оттого мы и слышим стон.
В придорожном трактире, откуда уже были видны мерцающие огни Кведнау (а за этим замком и до Кёнигсберга уже близко), решили сделать передышку – слегка перекусить, ведь ни у кого из нас со вчерашнего дня маковой росинки во рту не было. Сегодня с утра в поход, потом жестокая битва, литовцев в поле было – видимо-невидимо: живым бы остаться, какая уж тут еда?
Маршала со всем тщанием и всеми предосторожностями сняли с лошади, отнесли в теплый дом. Толстяк Матц Кален, хозяин этой забегаловки, быстро накрыл на стол. Шиндекопф, которого уложили на самую большую скамью, увидев пузатую глиняную бутыль, тут же ткнул в нее пальцем: наливайте, мол. Нам, конечно, было странно, что великий маршал решил вдруг нарушить обет непития. Но ослушаться мы не смели, да и понимали прекрасно своего предводителя. Бунге взял бутыль, поднес к горлу маршала и пустил легкую струю по ясеневому древку, по которому эта вкуснейшая (так я думаю) ежевичная наливка потекла прямо в нутро нашего великого командира. Но, о горе, лучше ему не стало, не облегчила сладкая огненная вода его ужасные страдания. Даже наоборот. Маршал громко, очень громко застонал, розовый иней, прикрывавший рану, растаял и из растерзанного геройского горла снова хлынул бурный кровавый ручей.
– Скорее, скорее его на улицу, на мороз, там хоть затянет рану, – закричали оруженосцы.
Маршалу снова перевязали шею, после этого, как могли, быстро вынесли из корчмы и снова посадили на лошадь. Генрих Бунге привычно уселся сзади.
– Что же вы и не поели ничего, – сокрушался толстый Матц Кален. – Но хотя я понимаю, надо торопиться. Счастливого пути, братья, пусть дева Мария вас оберегает. Вон горят костры на башнях Кведнау, держитесь их. Дорогу наверное замело, но огни вам помогут. Да.
А потом он кое-что добавил, причем таким тоном, что мы невольно насторожились:
– Главное вам ничего не перепутать.
– Что не перепутать? – удивились мы.
– В огоньках не запутаться, не заплутать. Видите, сейчас полнолуние, особое время. А значит, тут другие огни могут быть – с горы Тотенберг. Там она, или там, или вон там, – он стал показывать рукой в разные стороны. – Везде может быть. Она – как Алеф. Но вам нельзя увидеть эти огни, нельзя на них смотреть, неважное получится зрелище. Точно говорю.
– Да что за гора, что за огни? Кто их зажигает? И кто такой Алеф?
– А я почем знаю, просто держусь подальше от той горы и всем советую. Кому надо, тот, стало быть, и зажигает. Знаю, что ничего хорошего от нее не жди. Видите Кведнау, езжайте прямо к этому замку, в сторону не сворачивайте. А другие огни если вдруг появятся, так гоните их прочь, не замечайте. И ради Бога – спасите маршала!
Нам стало немного не по себе, но мы пообещали. А Генрих Бунге, щедрая душа, бросил добряку несколько серебряных монет:
– Хоть мы и не поели у тебя, но вот – за беспокойство, за заботу. А маршала спасем. Будет, как новенький. Еще не раз литовцам даст укорот.
Матц Кален поклонился, простился с нами печальным, каким-то даже обреченным взглядом.
И словно бы он что-то знал, неспроста был такой его взгляд, потому что долго мы не проехали. Когда переправлялись через речку – неопасную, узкую, мелкую, хоть и бурную (оттого и не замерзла она этой лютой зимой) – конь под маршалом и Генрихом Бунге взбрыкнул, и оба они полетели в воду. Причем Шиндекопф – точно головой вниз в какой-то бурлящий водоворот. Только и увидели мы взмах его ног в кольчужных штанах, ясеневое древко в его горле и белый плащ на его плечах – словно какая-то крупная птица, пролетая над речкой, бросилась вдруг клювом вниз в ледяную черную воду.
Проклятая гора
«А холодно тут, вода просто ледяная, пронизывает до костей. Ах… Вообще не помню, как я оказался в этой речке, в этом омуте. Нет, стоп, помню, но плохо. Была битва, наши рыцари сражались, как львы. Мы победили. А потом… Это дьявольское копье. А оно и сейчас со мной, вернее, во мне, в моем горле. Странно, что кровь не хлещет, да и не болит особо. Наверное, замерзло все. Бррр, как холодно все-таки. И неудобно, конечно, но жить можно. Даже нужно, просто необходимо добраться до Кёнигсберга, поклониться великому нашему магистру Винриху, сказать: “Ваше святейшество, с Божьей помощью мы победили при Рудау. И Кейстут, и Ольгерд, оба этих сатанинских сына, повержены…” Но пока надо выжить и добраться до замка. Где же мой конь, где мой верный Грувер? А, ты здесь… А это что же такое, Господи?»
Когда Шиндекопф выбрался на берег, его взору предстала ужасная картина. Все спутники, сопровождавшие маршала, не подавали признаков жизни. Все-все, без исключения. И Дитрих, и Майнц, и Куно по прозвищу Рыжая катапульта, и великолепный Генрих Бунге. Они были убиты, да как! Жестоко, кроваво, беспощадно. Кто-то поймал острый меч своим сердцем, кто-то – острейшую безжалостную стрелу, кто-то потерял голову и ее наверняка уже унес куда-то в неведомую даль речной поток. А Генриха Бунге, с которым маршал делил лошадь, и вовсе разрубили на куски, словно свиную тушу. Ноги лежали в одном месте, руки в другом, а туловище висело на раскидистой иве.
Было светло, как днем, Шиндекопф все хорошо видел, всех узнал… Лунные лучи скользили по кровавому месиву, дрожали, зыбились, как будто пытались оживить то, что ожить уже не может.
«Что мертво, ожить уже не может, – подумал херр Хеннинг. – Странно, что именно я жив. Ведь я первый должен быть на том свете. Меня уже там ждали и ждут, я чувствовал и чувствую это. Но пути Господни неисповедимы, значит, продолжается мой путь и он лежит в Кёнигсберг».
Маршал перекрестился и с поразительной легкостью – это при страшной ране, при потере крови, при слабости невероятной – вскочил в седло. Дернул поводья, тронулся. После реки дороги было совсем не видно – замело, снег и снег кругом. Но огоньки Кведнау мерцали, манили, притягивали. Даже как будто грели. Но главное – показывали, куда надо ехать. Маршал ехал. Неспеша. Как мог. Да и попробуй тут разогнаться с ясеневым древком в горле! Ехал через небольшой темный лесок, обиталище ясноглазой рыси. Через затвердевшее, скованное стужей болотце, откуда – сквозь иссиня-прозрачный лед – с любопытством посматривали то ли русалки, то ли утопленницы. После – через овраг, его дно усеивали корни вековечных прусских дубов, зловещих приземистых чудовищ. Пересек пару заледеневшие ручьев, затем поднялся, а дальше – снова спуск и опять подъем, на этот раз долгий, тяжелый. Бездорожье. Копыта Грувера стали проваливаться в сугроб. «Неужели, я потерял дорогу?» Огоньки мерцали, но словно вообще не приближались, словно и не было за спиной этой трудной дороги. «Что за чертовщина, прости меня, Господи. Долго мне еще тут подниматься?» Грувер стал идти медленнее, точно нехотя, точно совсем не хотел идти, словно его кто-то заставлял переставлять ноги. Потом – когда огоньки, казалось бы, наконец-то стали ближе, когда до вершины этой горы было уже рукой подать, конь вдруг громко заржал, потом еще, потом еще громче и протяжнее. Маршалу показалось, что это не ржание коня, что Грувер тут вообще не причем, а это женский то ли вопль, то ли стон. Громкий, страшный, леденящий душу. Вот как раз именно от таких криков кровь в жилах стынет. «Но только у меня наоборот – не застынет, а опять пойдет, снова откроется рана». Маршал закрыл глаза и не успел увидеть, как все вдруг кончилось – как снег под Грувером разверзся и он полетел куда-то глубоко-глубоко, в самое жерло. И маршал полетел вместе с ним – в пасть этому огромному кровожадному зверю. В полете он обо всем догадался: «Но вот теперь и конец. Точно. Про это и говорил толстяк-корчмарь – держитесь подальше от проклятой горы Тотенберг».
Гробница
Но это был еще не конец. Хеннинг Шиндекопф вскоре открыл глаза. Очнулся, почувствовал под собой твердую почву, огляделся. Лунный свет пробивался сквозь отверстие где-то вверху. Дыра была очень высоко, да и небольшого размера, но луна светила как-то особенно ярко, поэтому маршал все отчетливо видел. Выложенные булыжником стены, каменный пол, а на полу – множество костей. Не только не бесформенная куча, а несколько, что называется, правильных, ровненьких скелетов. Останки лошади – слишком большой, как будто бы предназначенной для великана. И всадника, действительно исполинского роста, с длинными ногами, руками, с некогда могучим телом. Ребра укрыты ржавой с серебряными и золотыми вставками кольчугой, на бедрах кожаный ремень с узорчатой пряжкой, на ногах наколенники… Возле руки – длинный меч. На голове шлем – странный, полукруглый, какие сейчас не носят. Правда, вот, незадача: шлем был, а головы, то есть черепа нет. «Как же так?» – подумал маршал. И бросил взгляд в сторону, где лежало сразу несколько черепов. А также – фибулы, кулоны, перстни, серьги и другие украшения. Настоящее богатство! «Это женщины, рядом с всадником в этом склепе похоронили женщин», – подумал Шиндекопф.
Вот такое жутковатое безмолвное соседство. Впрочем, оно оказалось отнюдь не безмолвным. Вскоре маршал услышал легкий шелест, словно ветерок пробежался по подземелью. Потом этот ветерок превратился в шепот, который повторялся и повторялся. Вначале ничего невозможно было разобрать, тем более, что слова были странные, необычные, незнакомые. Но потом каким-то образом Шиндекопф понял, словно случилось озарение – и неизвестные слова вдруг обрели смысл: «Мне грустно без головы, очень грустно, верни ее мне»
Маршал вздрогнул от резкой боли в шее и почувствовал, как теплая кровь заструилась из раны. А потом – словно рядом появился кто-то огромный, то ли тень, то ли призрак, лунный свет задрожал и этот кто-то неожиданно рванул за ясеневое древко. Вырвал копье из шеи маршала Шиндекопфа, да так решительно, резко и сильно, что показалось: не только копье, но и голову с плеч оторвали. Маршал снова потерял сознание.
Последний бой вождя
«Я здесь давно. Не одну и даже не две сотни лет. Больше. У меня было если не все, то очень многое – золото, серебро, много янтаря и красивых женщин. Боги благоволили мне, во всех боях я оставался победителем. И все это мне было наградой. “Риссо, прими это все как дар Перкунаса, это твое”, – говорил мне верховный жрец. Я принял и буквально купался в бездонной реке счастья.
Вплоть до той поры, пока к нашем берегу не приплыли большие лодки со змеиными головами. Говорили, что они прибыли очень-очень издалека, из-за моря, а те, кто был на них, стали грабить и жечь наши дома, убивать наших мужчин, женщин, стариков, детей. Много слез, много крови. Но так считали мы, не они, им было мало. Потому что, ненасытные твари спустились по нашей реке и вот – показались у стен нашего маленького, но крепкого города.
Воинов у нас было немного, но что там говорить, я один десятка, а то и сотни стою. Поэтому ни секунду не сомневался, собрал братьев и распахнув ворота, мы устремились на мерзавцев, пока они еще не успели высадиться со своих змееголовых лодок.
Атака наша была стремительной, смертоносной. Мой огромный конь, мой Лиутпранд, летел на врага, как молния. Мой алый плащ развевался так, словно за спиной моей вспыхнуло ярчайшее пламя, и когда враги увидели это, многие пытались сбежать. Но не тут-то было! Мое копье и мой меч разили твердо и безжалостно. Смерть в моем обличье неумолимо обрушилась на пришельцев.
Но я увлекся, я сильно увлекся, так, что не заметил главного – что войско мое, хоть и маленькое, но крепкое, напрочь уничтожено, что все убиты или тяжело ранены, и я, Великий Риссо, сражаюсь один с десятками врагов. И в город наш уже проникли твари, я видел, как пламя начинает лизать сторожевые башни и пожирать ворота. “Но нет, клянусь Перкунасом, дешево свою жизнь не отдам”, – крикнул я и бросился на врагов с удвоенной силой.
У убил многих. Сотни норманнов пали от моего разящего меча… Но силы были не беспредельны, в конце концов повалили и меня. Пронзили стрелами, искромсали топорами, а потом – чтобы уж наверняка, чтобы я уже не поднялся, – отрубили голову.
Враги ушли. Мои соплеменники вернулись на пепелище. Стали строить новый город, а меня похоронили так, как и хоронят в наших краях тех, кто этого заслужил – под нескончаемый плащ женщин, под вопли жреца Криве Кривайтиса. Мой любимый Лиутпранд лег вместе со мной, мои драгоценные супруги разделили мое последнее ложе навеки, мой великолепный плащ, мои доспехи, мой шлем… Только голову так и не нашли. Не было ее на поле боя. Ни малейшего следа от головы. Ни намека на нее. И поэтому искал я ее сам, очень долго, несколько столетий кряду, и вот, только теперь, кажется, нашел».
***
Гора Тотенберг между Штантау и Кнёппельсдорфом (нынешние поселки Митино и Рассвет в Калининградской области) издавна отличалась дурной славой. Замечали на ней и ведьм, и призраков, слышали странные шумы и видели на вершине таинственные мерцающие огоньки. Может, и неспроста. В здешних местах не раз находили захоронения знатных эстиев – предков пруссов. Кто-то из них был похоронен в эпоху викингов, кто-то гораздо раньше, когда на другом краю Европы еще процветала Римская империя.
В нескольких километрах от горы Тотенберг, в феврале 1370 года оборвалась жизнь великого маршала Тевтонского ордена Хеннинга Шиндекопфа. Он получил тяжелое ранение в битве с литовскими князьями Кейстутом и Ольгердом и умер по пути в Кёнигсберг. Недалеко от придорожной корчмы, где впоследствии появилось дворянское поместье Матцкален, маршал упал с лошади и больше не поднялся. На месте его смерти установили колонну с памятной надписью о героизме рыцаря Шиндекопфа. Но после она исчезла, куда – никто не знает. Зато в пруду в окрестностях замка Лабиау (современный Полесск) лет пятнадцать назад черные копатели обнаружили каменную скульптуру безголового рыцаря. Подогнали трактор, зацепили, достали, отвезли в местный краеведческий музей. «Нет сомнения, что это великий маршал Шиндекопф, герой битвы при Рудау, – заявил хранитель музея. – Но почему же он без головы?»