Родители Анастасии Осколковой пили, отец бил мать. Ей приходилось в одиночку заботиться о своих младших братьях и сестре, пока родители, не выходя из запоя, дрались или стреляли из пневматического пистолета. Все детство Анастасия боялась, что однажды отец убьет мать.
В 15 лет она уехала из дома, чтобы стать моделью, но все равно чувствовала себя виноватой, что делает недостаточно для ее спасения. Однако пройдя многолетнюю терапию и сама став матерью, Анастасия поняла: ей не жалко маму. Она рассказала о детстве и о том, как произошло это изменение.
Материал создан на основе интервью, взятого редакцией у героя. Речь героя отредактирована и сокращена для ясности с согласия героя, проведены фактчек и корректура. Мнение героя может не совпадать с позицией редакции.
На лице у мамы не было живого места
Многое из своего детства я не помню, думаю, это такая защитная реакция мозга – вытеснять болезненные воспоминания. Но кое-что навсегда останется со мной. Я выросла в маленьком городе Кирс в Кировской области. Мои родители работали на градообразующем заводе «Кирскабель», но скоро их выгнали за пьянство. Отца уволили первым, и он потом работал на пилорамах. Мама проработала на заводе до тех пор, пока я не пошла в школу, а затем устроилась продавщицей в магазин.
В садик я не ходила и часто оставалась одна дома, а в четыре года у меня появилась сестра. Когда я пошла в школу, моя жизнь еще казалась мне нормальной. Родители выпивали, как и многие взрослые люди у нас в городе: отмечали чей-то день рождения, потом им два дня было плохо, они отмечали что-то еще, потом просто выпивали вдвоем. Но бывали и трезвыми: мама водила меня по утрам в школу, посещала родительские собрания.
Нас с сестрой часто наказывали, но не били. За плохие оценки я могла стоять в углу по несколько часов, при этом родители говорили: «Радуйся, что мы тебя не трогаем. Вот нас родители скакалкой били за четверки». Мама избила меня только однажды, когда я описала диван в гостях у соседей. Я тогда еще не ходила в школу, и меня пригласила в гости моя ровесница. Я постеснялась попроситься в туалет и не дотерпела до дома. Мама узнала об испачканном диване от соседей и как следует меня отколотила.
Помню, как я лежала потом на кухне, свернувшись клубочком, и плакала
Отец нас не трогал, но регулярно избивал маму. Когда я пошла в первый класс, у папы появилась другая женщина, и мы с мамой и сестрой переехали жить к бабушке. Однажды мама пошла поговорить с папой и вернулась сильно избитая. На лице у нее не было живого места: все было отекшее, не было видно глаз, губы разбиты. Я впервые видела маму в таком состоянии — это было шоком. Я не помню, как именно мама объяснила, что с ней произошло, наверное, говорила, как и все в таких ситуациях: «Поскользнулась, упала, ударилась». Но я уже тогда понимала, что это с ней сделал отец.
Вытаскивала из родителей пульки
Родители вскоре помирились, и мы вернулись домой. С тех пор я потеряла счет маминым избиениям. Когда я пошла в школу, родители стали пить больше прежнего. Если раньше их запои длились по два-три дня, то теперь они могли пить без перерыва две недели. У них не было меры и края: останавливались они, только когда заканчивались деньги.
К моим восьми годам они родили еще двух детей-погодков — моих братьев. А папе дали инвалидность. Когда мне было восемь или девять лет, на одной из пилорам ему перерубило руку, так что она осталась висеть на одних сухожилиях. Ее пришили обратно, но кисть перестала полноценно сгибаться и некоторые пальцы потеряли подвижность. Родители не работали, получали пособие как многодетные и пенсию по инвалидности отца. И всю нашу семью на себе тянула бабушка, которая всю жизнь проработала на заводе. Она тоже выпивала, но не была запойной.
Бабушка была единственной, кто помогал мне с братьями и сестрой. Но она не всегда была рядом, и чаще всего обо всех заботиться приходилось мне. Я понимала, что взрослые ничего детям не приготовят, а еды дома нет, поэтому сама находила в закромах кухни маргарин, макароны, гречку и горох и как могла это готовила, кормила детей и с ними сидела. Я пыталась убрать тот бардак, который вечно был у нас в квартире.
У мамы с папой также были братья, которые часто сгружали мне своих детей и уходили. Мне не оставляли никаких инструкций, я понятия не имела, что делать с детьми, а те плакали. Я, как могла, их успокаивала. «Воспитание» моих братьев заключалось только в том, что родители били их и запирали на полдня в ванной в темноте. В остальное время их не волновало, что дома дети.
Дома у нас был проходной двор, постоянно играла громкая музыка, папа приводил запойных мужиков, сам всегда был в плохом настроении — неважно, выпил он или был на «отходняках». После пьянок он трясся и страшно раздражался. Например, бесился, что я рисую и «шоркую» фломастерами по бумаге.
Но самое страшное было, что, выпив, родители дрались. Они разбивали бутылки и головы друг другу, втыкали в ноги кухонные ножи. Папа становился буйным, гонялся за мамой с пневматическим пистолетом, который стрелял маленькими пульками.
Я жила в постоянном страхе, что однажды он ее убьет
Я помню, как бегала за папой и кричала: «Все, хватит! Не трогай ее!» Братьям и сестре было страшно в такие моменты — они тихо сидели в другой комнате, и поэтому следить за тем, чтобы кто-то из них не угодил отцу под горячую руку, мне особо не приходилось. Гораздо больше меня волновало оружие. Я прятала пистолет, но родители все равно его находили. Пистолет несколько раз стрелял в нашей квартире, я вытаскивала у папы пульку из головы, у мамы то ли из плеча, то ли из ноги — уже не помню. Они застревали неглубоко, и достать их было нетрудно. Потом на том месте оставался большой синяк.
Мне постоянно хотелось успокоить родителей, и я ждала момента, когда они напьются в стельку и либо сами заснут где придется, либо я смогу оттаранить их в комнату. «Пап, пойдем, я тебя положу, я тебе спинку поглажу», — говорила я в такие моменты, и иногда мне действительно удавалось его так убаюкать. На несколько часов становилось спокойно, пока родители не проснутся и не начнут снова пить.
Приходили с проверками, но ничего не сделали
Меня спасала школа и тренировки по баскетболу (я играла в школьной команде вместе с подружками из класса). Мне нравилось заниматься спортом, весело проводить время в дружной компании девчонок и тренера, который был для меня большим авторитетом. Все это позволяло мне ненадолго забыть о происходящем дома ужасе.
Однако проблемы в семье только множились. Родители продолжали пить, отец страшно избивал маму. Несколько раз из-за этого домой приезжала полиция — ее вызывали соседи, а иногда и бабушка с мамой. Каждый раз я задавала себе вопрос: «Что еще должно произойти, чтобы его забрали?»
Мама писала заявления на отца, его задерживали, но потом отпускали. Либо она забирала заявления, либо полицейские не давали им ход. Полиция — думаю, как часто бывает в России, — относилась к происходящему равнодушно: мол, избил, но не убил же. А мама не собиралась уходить от папы. После ссор они мирились — это были нескончаемые эмоциональные качели.
Помимо полиции к нам несколько раз приходили органы опеки. Они предупреждали родителей, что заберут нас, потому что мы ходили грязные, голодные и спали без простыней, но ни к каким действиям не переходили. Только когда мне исполнилось 14 лет, меня вызвали в суд по делу о лишении родителей родительских прав. На суде меня спрашивали, как мы живем и пьют ли родители. Но меня научили отвечать на такое: «Нет, родители не пьют, выпивают только по праздникам, и вообще у нас все хорошо».
Я врала на суде, потому что не хотела попасть в детдом. Считала, что там нам будет еще хуже. Я боялась, что нас с сестрой и братьями раскидают по разным местам и увезут от бабушки, у которой мы могли спасаться, когда дома становилось совсем невыносимо. В итоге нас оставили дома. Приходили еще с проверками, видели, как мы живем, и все равно ничего не делали. Но это, наверное, было и к лучшему, потому что из детдома меня бы вряд ли отпустили за границу, где меня ждали модельные контракты.
Так привыкла бояться за маму, сестру и братьев, что забыла про себя
Моя история в моделинге началась в 15 лет. Моя подруга увидела во «ВКонтакте», что в Кирове проводится кастинг — модельное агентство ищет новые лица. Она увлекалась модой и сказала мне: «Тебе надо обязательно съездить». Так я и оказалась на кастинге. Меня сразу отвели в сторону и расспросили о том, кто я такая и где живу, сказали, что я понравилась, и попросили приехать еще раз пофотографироваться.
Все завертелось очень быстро: меня поснимали в Кирове, отвезли в Москву и организовали еще несколько съемок. В столице со мной работала очень крутая команда, которая снимала для ведущих российских модных изданий. Кадры отправили в Париж, они там понравились, и у меня сразу же появился агент. Он добился того, чтобы меня перевели в школу дистанционного обучения. Уже через четыре месяца после тех первых съемок меня отправили поработать в Японию.
В модельном бизнесе это обычная практика. Азия — хорошая школа перед серьезными контрактами, а еще там достаточно безопасно для молодых девочек. Никуда ездить самой не надо, агентство возит на кастинги и съемки. Чтобы я всегда была на связи, агент купил мне мой первый телефон, и для меня составили новый гардероб. Из Японии я отправилась во Францию, оттуда вернулась обратно в Японию и так объездила еще множество стран. Побывала в США, Великобритании и Испании.
У меня началась совершенно новая, интересная и необычная жизнь. Я путешествовала, работала, подружилась с другими девчонками. Мне должно было быть спокойно вдали от дома и драм. Но все равно я жила в стрессе: я думала, что без меня дома обязательно произойдет что-то ужасное. Я постоянно поддерживала связь с бабушкой и сестрой, была в курсе того, что в очередной раз натворил отец. Я предлагала финансовую помощь, так как не знала, как еще могу помочь. Но каждый раз они говорили: «У нас все нормально, нам не нужна помощь».
Я бесконечно гнобила себя за то, что ничего не делаю: казалось, что, сделай я что-либо, все сразу стало бы лучше, а плохо все именно из-за того, что я бездействую. Я так привыкла бояться за маму, сестру, братьев и нести за них ответственность, что не понимала ничего про себя и свои эмоции.
За 15 лет у меня не было времени и возможности узнать, кто я такая, что мне нравится и чего я хочу.
При этом мне казалось, что у меня все хорошо в жизни: я вырвалась из домашнего ада, узнала, что такое безопасность и комфорт.
Сейчас меня трудно испугать
В 20 лет моя психика показала мне, что это не совсем так, когда я рассталась со своим первым парнем, с которым мы встречались четыре года. Я постоянно была в дурном настроении и срывалась на своих друзей, меня могла расстроить и обидеть каждая мелочь. Спустя некоторое время я поняла, что это ненормально: я плохо себя чувствую и обижаю других людей. Чтобы покончить с этим, я пришла к психотерапевту.
В терапии мне стало еще хуже: специалист вынимал из меня воспоминания о детстве, которые были мной закрыты и забыты. На каких-то сеансах я плакала, а на каких-то весь час молчала, настолько стыдно и больно мне было вспоминать о пережитом. Но в итоге терапия позволила мне пропустить через себя все чувства и отпустить их. Теперь я понимаю, что многие мои черты характера и привычки — родом из детства. Например, я не слушаю музыку и нервничаю, когда в общественных местах она играет слишком громко. Эти звуки возвращают меня в детство, когда папа приводил домой собутыльников и громко включал музыку.
Я знаю про себя, что могу быть излишне контролирующей. Мужчинам, с которыми у меня были отношения, было важно почувствовать себя главными, а я всегда первой тянулась заказать такси, купить билеты, проверить по карте, куда мы едем. Мне важно за всем следить и все проверять. Моим партнерам это мешало, но в рабочих проектах эта особенность играет мне на руку.
Сейчас я понимаю, что мое детство меня закалило, сделало стрессоустойчивой. Я умею терпеть, у меня не случается истерик.
Я видела столько жести, что сейчас меня трудно испугать
И все мои сегодняшние трудности — ерунда по сравнению с тем, что я пережила. Прошло пять лет с тех пор, как я вышла из депрессивного состояния, которое поглотило меня в 20 лет. И сейчас практически каждый день у меня хорошее настроение. Бывают дни, когда я плохо спала, устала, но я говорю себе: «Да нет, сейчас все будет круто, сейчас я все порешаю», — и приступаю к работе.
Папа в тюрьме, мама в инвалидном кресле
В 2018 году дома произошла страшная ситуация, которая, парадоксально, в итоге стала для нас всех большим облегчением. Отец очень сильно избил мать, сломав ей несколько ребер. Его посадили на три с лишним года. Когда это случилось, мы все выдохнули и поняли, что наконец заживем спокойно. Мама передвигается на инвалидном кресле из-за перенесенных ею травм и из-за того, что многолетнее употребление алкоголя сказалось на ее нервной системе. Она с трудом может ходить — передвигается подергиваясь, и ей удобнее использовать инвалидную коляску.
Родители до сих пор живут вместе. После отсидки отец вернулся домой молчаливым и депрессивным человеком. Бабушка и сестра рассказывали мне, что он до сих пор практически не разговаривает, весь в себе. Сразу принялся пить и допился до очень плохого состояния здоровья. Сестра недавно была в Кирсе и рассказала, что у него тяжелая стадия цирроза печени, ему плохо. При этом родители еще молодые люди — маме 46 лет, папе 44. У меня некоторые друзья старше них.
Я еще очень долго занималась «спасательством». Предлагала помощь маме и бабушке, от которой они отказывались, перевезла сестру в Москву, оплатила ей обучение. Стала планировать, как бы мне перевезти в столицу и братьев. Но в 2022 году я сама стала мамой, и это помогло мне понять, что людям не поможешь, если они того сами не хотят. Мне кажется, такая инициатива должна появляться в людях сама собой — ее не получится культивировать извне. Братья уже взрослые парни, если захотят — сами переедут.
Когда мама умрет, я не буду по ней скучать
Материнство многое изменило в том, как я отношусь к моему детству и к маме. Когда я родила свою дочку Анюту, у меня включился сильный материнский инстинкт. Она очень самостоятельная девочка, но я не представляю, как я могла бы ее оставить и уйти на работу. Тем более я не понимаю, как можно жить с таким мужчиной, как мой отец, и находиться в невменяемом состоянии, пока с детьми происходит непонятно что. Ты им даже еды не оставила, они могут умереть от голода! Я не представляю, какая пустота должна была быть в голове матери, чтобы так поступать.
Если раньше мне было жалко маму и я беспокоилась о родителях, материнство эти чувства перечеркнуло. Я не испытываю в отношении них ни злости, ни агрессии, ни обиды. Они просто для меня чужие люди — незрелые, неадекватные и глупые. Я не понимаю, чем они жили, какие у них были интересы. О себе они мне не рассказывали — что уж там, я по пальцам одной руки могу пересчитать ситуации, когда они вообще со мной адекватно общались и были в хорошем настроении.
В самом начале моей работы с психологом я пыталась разобраться в том, чем жили мои родители до того, как их поглотила алкозависимость. В ответ на мои расспросы бабушка рассказала, что родители познакомились на какой-то дискотеке лет в 17–18. Из ее рассказа я поняла, что это не была история какой-то красивой любви — они просто переспали, появилась я, а так как раньше было строже с добрачными детьми, они быстро расписались. Даже свадебного торжества не было. Отец потом ушел в армию на два года, вернулся, и так они вместе и жили.
В городе у всех жизнь была однообразная: люди ходят на завод, с завода домой, и так по кругу. От такой безысходности, как правило, люди убегают с помощью алкоголя или наркотиков. В нашем городе особо не было наркотиков — по крайней мере, мне неизвестен ни один человек, который бы их употреблял, умер или сел из-за наркотиков. По большей части все пили. Моих родителей тоже не миновала эта участь. Им было нечего делать, и любая вечеринка, празднество и тусовка превращались в попойку. Так они и спились. Типичная история. Я таких людей не уважаю, не впускаю их в свой круг общения и не считаю, что должна делать для родителей исключение.
Дети зачастую задают неожиданные вопросы, которые заставляют по-другому взглянуть на мир. Так Анюта недавно спросила меня: «Твоя мама умерла уже? А когда умрет? Ты будешь скучать по ней?» Из прошлых наших разговоров она знает, что ее бабушка живет в другом городе и мы с ней не общаемся. Я надолго задумалась, что буду чувствовать, когда мама умрет, и пришла к выводу, что, наверное, ничего не буду чувствовать. Моих родителей нет в моей жизни и мыслях, а если их не станет физически, это ничего для меня не изменит.
Картинки из страшного фильма
Недавно я рассказала об этом своем осознании в соцсетях, и люди меня не поняли. Мол, как это так возможно — не жалеть свою маму? Я думаю, так произошло из-за того, что они перенесли это на себя и свои отношения с мамами. Если бы у меня были хорошие отношения с мамой, меня бы тоже, скорее всего, ужаснули такие слова. Но важно понимать, что у всех очень разные пути и разные отношения с родителями. И понять меня и мои чувства к родителям может только тот, кто сам прошел через подобное. Всем остальным легко, конечно, говорить о всепрощении и жалости.
Посмотреть эту публикацию в InstagramПубликация от Анастасия Осколкова (@aliosiik)
Я записала еще один ролик, в котором рассказала подробнее о том, каким было мое детство, и разъяснила, почему мне не жалко свою маму. Во-первых, это контент, я на этом собираю просмотры и подписчиков. Во-вторых, этим видео я хотела показать людям, что мир не крутится вокруг них. Люди все по-разному живут, и, если у тебя хорошие отношения с мамой, это не значит, что у всех так же. Под этим видео я получила гораздо больше поддержки. Все-таки в России очень многие, к сожалению, выросли в деструктивных семьях и семьях алкоголиков. И эти люди меня поняли очень хорошо.
Рассказывая о том, что со мной произошло, я не испытываю боли и не думаю: «Ах, какая я бедная-несчастная». Для меня это пройденный этап, и воспоминания о детстве воспринимаются мной просто как картинки из страшного фильма. Я больше не чувствую, что они имеют ко мне отношение. Но так я себя чувствую за счет многолетней терапии и того, что я все это много раз проговорила. Поэтому и других людей, у которых есть аналогичный опыт, я призываю выговаривать свою боль.
Если нет психолога, можно рассказывать друзьям: «Знаешь, вот у меня в детстве такое было». Чем больше об этом говоришь и чем больше выпускаешь это из себя — тем легче. Ни в коем случае нельзя держать это в себе. Иначе при первом же кризисе это взорвется огромным вулканом боли.
Сейчас я создала закрытый телеграм-канал «Дом опоры» — площадку, где как раз можно будет выговориться. Я блогер и, когда вывешиваю окошко для вопросов у себя в сторис, вижу, что люди все чаще задают вопросы, связанные с психологией. Так что я решила сделать место, где люди смогут поделиться своей историей, получить поддержку и познакомиться с теми, кто столкнулся с похожими трудностями.
Нам часто кажется, что мы одиноки со своей проблемой. А на самом деле таких людей сотни — и это может кого-то обнадежить. Я сама собираюсь отвечать в этом чате на вопросы людей и стараться их мотивировать. Но я не психолог и раздавать профессиональные советы не могу, поэтому собираюсь еще привлечь в чат специалиста.