Алёна
На вторую терапию я шла как на каторгу. Андрей провожал меня до машины с таким трагическим лицом, будто я шла на фронт, а не на час лжи в пастельном кабинете.
«Только, ради Бога, не говори там ничего лишнего, – напутствовал он. – Марина Сергеевна может связаться с мамой, они как-то пересекаются в одном благотворительном фонде».
«О чём я, по-твоему, могу «лишнее» сказать? – огрызнулась я. – Что мой муж предпочитает мужчин? Или что наш брак – фикция? Расслабься, я свой текст отчеканила».
В коридоре центра было тихо. Я пришла раньше и уселась в кресло, уткнувшись в книгу. На самом деле я ждала. Ждала, увижу ли его. Того, с лестницы. Кирилла.
И он появился. Ровно за пять минут до своего сеанса. Выглядел ещё более помято, чем в прошлый раз. Будто не выходил из того костюма. Он шёл, не глядя по сторонам, с каменным лицом, но когда взгляд его скользнул по залу ожидания и наткнулся на меня, что-то в нём дрогнуло. Почти незаметное замедление шага. Взгляд задержался на секунду дольше. Я не стала кивать, просто смотрела. И он, не опуская глаз, прошёл к кабинету своего психолога, дверь которого была дальше по коридору.
Мой сеанс в тот день был мучительным. Марина Сергеевна копала глубже.
«Алёна, когда вы в последний раз чувствовали себя по-настоящему счастливой? Не в роли жены, а просто собой?»
Мозг лихорадочно заработал, подбирая правдоподобную ложь. Но вместо этого, к моему ужасу, из меня вырвалась правда.
«На съёмках. Ночных. Когда в объективе – город, который не спит, а вокруг ни души. И музыка в наушниках. И я одна. И это… не одиноко. Это свобода».
Я замолчала, схватившись за голову. Чёрт! Зачем я это сказала?
Психолог не проронила ни слова, просто смотрела на меня. А я сидела, чувствуя, как горит лицо. Я только что выдала себя. Выдала то, что под маской «несчастной жены» скрывается кто-то другой. Кто-то, кому хорошо наедине с собой. А это не вписывалось в сценарий.
«Это ценная информация, – наконец сказала Марина Сергеевна. – Значит, у вас есть ресурс. Место силы».
Я кивнула, не в силах вымолвить слово. Внутри всё сжалось в комок паники. «Она знает. Она что-то знает».
Остаток сеанса я провела в глухой обороне, отвечая односложно. Выходя из кабинета, я чувствовала себя так, будто меня выставили голой на всеобщее обозрение.
И снова – лестничная клетка. Моё убежище. Я с рывком распахнула дверь, почти выбежала туда и, прислонившись к холодной стене, зажмурилась. Слёзы подступили к горлу. От злости на себя, на Андрея, на всю эту нелепую, гнилую ситуацию.
И тут я услышала шаги. Тяжёлые, медленные. Я открыла глаза.
Он стоял в дверном проёме. Кирилл. Лицо было серым, глаза красными, как будто он только что… плакал? Или кричал? Он смотрел на меня, и в его взгляде не было ничего, кроме той же самой, животной усталости и понимания.
«Вы тоже плачете здесь?» – хрипло спросил он. Голос у него был низкий, с лёгкой хрипотцой, как у человека, который давно не говорил по-настоящему.
Я попыталась сделать безразличное лицо, но ничего не вышло. Просто покачала головой.
«Нет. Я здесь просто дышу, – сказала я его же словами, которые он бросил тогда в пустоту. – А вы?»
Он сделал шаг внутрь, дверь захлопнулась. Мы остались вдвоём в этом бетонном колодце с одним грязным окном.
«Я здесь… пытаюсь вспомнить, кто я, – тихо признался он. Такую правду не говорят незнакомцам. Но мы были не незнакомцы. Мы были соучастниками. В преступлении против самих себя. – Мой терапевт сегодня спросил, чего я хочу. Я не смог ответить. Потому что все мои «хочу» уже лет десять как принадлежат не мне».
У меня перехватило дыхание. Он говорил то, что я боялась даже подумать.
«Знакомо, – выдохнула я. – Я сегодня сказала своей… что я счастлива, когда одна. И теперь она думает, что я – социопат».
Он слабо улыбнулся. Это преобразило его лицо. Сделало моложе, человечнее.
«А вы? Социопат?»
«Нет. Просто… профессиональная лгунья».
Мы стояли и молчали. Но это молчание было громче любого разговора. Оно было наполнено признанием: «Я вижу твою ложь. И ты видишь мою. И нам от этого не легче, но уже не так одиноко».
Потом он посмотрел на часы.
«Мне надо. Ещё одно… совещание», – сказал он, и в его голосе прозвучала та же горькая ирония, что жила во мне.
«Удачи, – сказала я. – Выдержать».
«И вам, – он кивнул. – Не задохнуться».
Он ушёл. А я ещё долго стояла на лестнице, глядя в окно на грязный снег во дворе. И внутри, рядом с паникой и злостью, поселилось что-то новое. Не надежда. Скорее, любопытство. Жгучее, опасное любопытство. К человеку, который, кажется, разбил свою идеальную маску прямо у меня на глазах. И теперь из трещин в ней сочилась что-то живое. Страдающее, но живое.
Вечером я не стала звонить Андрею с отчётом. Вместо этого я включила тот самый плейлист для ночных съёмок, налила вина и села у окна. Я думала о его словах: «Все мои «хочу» уже лет десять как принадлежат не мне».
«А кому принадлежат твои «хочу», Алёна? – спросила я себя. – Андрею? Его семье? Обществу, которое смотрит на тебя как на удачно вышедшую замуж девушку?»
Нет. Они ничьи. Они просто… забыты. Заброшены в дальний угол, как старые игрушки.
И почему-то сегодня, после этой странной встречи на лестнице, захотелось их оттуда достать. Стряхнуть пыль. Посмотреть, что это было. И может быть, попробовать захотеть чего-то снова. Только для себя.
Это было страшно. Страшнее, чем любая ложь. Потому что ложь – это знакомо. А желать чего-то по-настоящему – значит снова стать уязвимой. Значит, снова можно получить по зубам.
Я допила вино и закрыла глаза. Перед внутренним взором снова встало его лицо. Усталое. Честное. В ту секунду на лестнице – абсолютно честное.
И я подумала: а что, если попробовать поговорить с ним ещё раз? Не как с «коллегой по несчастью». А как с человеком, который, кажется, так же потерян, как я?
Мысль была безумной. И совершенно неотвязной.
Кирилл
После той встречи на лестнице с ней, с Алёной, что-то во мне сломалось окончательно. Я сказал Евгении, что у меня сверхурочные, и поехал не домой, а просто бродить по городу. Без цели. Я давно так не делал. Все мои перемещения были по маршруту «дом-офис-ресторан-аэропорт».
Я шёл по переулкам, смотрел на освещённые окна, на пары, держащиеся за руки, на одиноких прохожих, уткнувшихся в телефоны. И чувствовал себя призраком. Человеком без желаний. Тот вопрос психолога: «Чего вы хотите, Кирилл?» – висел в воздухе, как приговор.
Я хотел перестать врать. Это было первое и единственное, что пришло в голову. Не хотел виллу, не новую машину, не повышения. Хотел одного утра проснуться и сказать то, что думаю. Не просчитывая последствий, не оценивая, «красиво» это или нет.
В итоге я оказался в каком-то дешёвом баре возле метро, куда никогда бы не зашёл с Евгенией. Заказал виски. Сидел в углу и пытался понять, что со мной происходит. Почему взгляд той девушки – Алёны – не выходит из головы? Не потому что она красива. Она была… настоящей. В своей усталости, в своём цинизме, в этой хрупкой, едва заметной трещине, через которую проглядывала боль.
Я достал телефон, нашёл её профиль в инстаграме. Не стал листать. Просто смотрел на аватарку. Она там улыбалась, но глаза были те же – смотрели куда-то мимо объектива. Внутрь себя или куда подальше от всей этой фальши.
Я закрыл приложение и почти машинально написал Евгении: «Задерживаюсь. Не жди». Ответ пришёл мгновенно: «Ок. Не забудь, завтра ужин у Петровых. Дресс-код business casual». Я сжал телефон так, что пальцы побелели. Даже сейчас, когда я где-то на дне, она продолжала управлять моим расписанием. Моей жизнью.
На следующую терапию я шёл с твёрдым, почти отчаянным намерением. Я больше не мог играть. Когда Марина Сергеевна спросила: «Как ваши дела на этой неделе?», я не стал говорить про «эмоциональную дистанцированность».
Я сказал: «Я провёл вечер в баре в одиночестве. И это был лучший вечер за последние полгода».
Она не удивилась. «Почему лучший?»
«Потому что меня там никто не знал. И мне не надо было быть Кириллом Волковым, успешным архитектором, мужем Евгении Волковой. Я мог быть просто мужчиной за стойкой, который пьёт виски и смотрит в стену».
«А кем вы были, глядя в стену?»
«Никем. И это было прекрасно».
Я говорил, и слова вырывались наружу, как из прорванной плотины. Я рассказал про пустоту. Про то, что наш дом – не дом, а выставочный образец. Про то, что мы с женой – не пара, а два CEO одного пустого предприятия. Про то, что я забыл звук её настоящего смеха, если он вообще был.
В конце сеанса я был измотан, как после марафона. Но на душе было… чисто. Впервые за долгое время.
И снова – лестничная клетка. Я вышел туда не курить, а просто стоять. И почти знал, что она придёт. Ждал.
Она вошла через пару минут. Увидела меня и остановилась.
«Вы… опять здесь», – сказала она.
«А вы?»
«Дышать», – повторила она наш ритуал, но в её голосе не было иронии. Была усталость.
Она достала сигареты, предложила мне жестом. Я отказался. Она закурила, выпустила дым клоном в сторону окна.
«Мой терапевт теперь считает, что я скрытый социопат, который ненавидит людей», – сказала она вдруг.
«Почему?»
«Потому что я сказала, что счастлива в одиночестве. Нормальные жёны так не говорят, верно?»
Я усмехнулся. «Мой теперь думает, что у меня кризис среднего возраста и я готов сбежать с цирком. Потому что я сказал, что хочу быть «никем».
Она посмотрела на меня, и в её глазах мелькнуло что-то вроде уважения.
«Круто. «Никто». Это амбициозно».
Мы рассмеялись. Тихо, неуверенно, но это был смех. Настоящий. От него щемило в груди.
«Знаете, – сказала она, глядя на тлеющий кончик сигареты. – Иногда мне кажется, что я застряла в чужой жизни. Как в плохо написанной пьесе. И я забыла, где моя роль, а где – я сама».
«Я знаю это чувство, – тихо отозвался я. – Каждое утро, глядя в зеркало, я спрашиваю: «Ты кто?» И зеркало молчит».
Она кивнула. Потом резко потушила сигарету.
«Меня зовут Алёна».
«Кирилл».
Мы не пожали руки. Просто назвали имена. Как пароль. Как признание: «Ты существуешь. Я вижу тебя не только как несчастного клиента психолога».
«Я, наверное, пойду, – сказала она, но не двигалась с места. – У меня… есть дела».
«У меня тоже, – соврал я. – Очень важные дела».
Мы стояли ещё секунду, глядя друг на друга. Атмосфера сгущалась, наполняясь чем-то опасным и невероятно притягательным. Это было не влечение. Это было узнавание. Узнавание своего отражения в самом тёмном зеркале.
«До… следующего раза?» – рискнул я спросить.
Она качнула головой – не то «да», не то «не знаю».
«Мы же всё равно здесь оба оказались. Два раза. Статистика – против нас», – сказала она и наконец повернулась к двери.
«Алёна», – окликнул я её. Она обернулась. «Спасибо. За… компанию».
Она улыбнулась. По-настоящему. И это было как луч света в нашем бетонном колодце.
«Не за что. Было… честно».
Она ушла. А я остался, прислонившись к стене, и слушал, как стучит сердце. Оно стучало громко, настойчиво, как будто только что проснулось после долгой спячки. И вместе с ним просыпалась дикая, неконтролируемая мысль: «Я хочу поговорить с ней ещё. Не здесь. Не украдкой. Просто поговорить. Узнать, о чём она думает, когда смотрит в ночной город. Что слушает в наушниках. Почему её глаза такие грустные».
Это было безумием. У нас обоих были «партнёры». Наши жизни – сложные пазлы, в которых не было места для случайных встреч на лестницах. Но именно это и притягивало. Она была той самой «случайностью», тем сбоем в программе, тем глотком воздуха, который говорит: ты ещё жив. Ты ещё можешь хотеть. Даже если это хотение – просто поговорить.
Я вышел на улицу. Было холодно, но я не спешил садиться в машину. Я шёл пешком, и город вокруг вдруг перестал быть декорацией. Он зазвучал, запахл, стал объёмным. Я заметил вывеску маленького книжного, куда мы с Евгенией никогда бы не зашли. Увидел пару, которая ссорилась на углу, и это не раздражало, а казалось… живым.
Я зашёл в тот книжный. Просто так. И первое, что бросилось в глаза – сборник стихов Бродского. Тот самый, старый томик, который она прятала в тот первый раз. Я взял его в руки, перелистнул страницы.
И тогда я понял, что делаю. Я ищу её следы. Ищу её в городе. Потому что она стала единственным реальным человеком в моём картонном мире. И это было страшно. Потому что реальность имеет свойство ранить. Но я был так устал от невесомости своей фальшивой жизни, что даже боль казалась желанной.
Я купил эту книгу. Не для того, чтобы читать. А как талисман. Как доказательство себе, что сегодняшний день, эта встреча, этот разговор – были на самом деле. Не приснились.
Возвращаясь в свою идеальную, безжизненную квартиру, я держал в кармане пальто этот томик, и он грел руку, как уголёк. Маленький, тлеющий уголёк правды посреди ледяной пустыни лжи. И я знал, что буду его беречь. Потому что он был единственным, что у меня сейчас было. Моим.
продолжение следует...