«Кто бы ещё взял её замуж?!» — эти слова преследовали сироту Василису всю жизнь. Согласившись на брак с кажущимся идеальным женихом, она в ужасе сбежала с собственной свадьбы в ночной парк. Там, среди древних лип, она нашла потерянный телефон жениха. Открыв фотографии, она побледнела от ужаса. На них было то, что ломало все представления о реальности и открывало путь к страшной тайне, хранимой её семьёй и самим городом. Её бегство стало не концом, а началом пути к своему истинному предназначению.
Свадьба должна была быть тихой, скромной и предельно правильной. Таким же, по мнению всех вокруг, был и жених — Михаил Сергеевич Гордеев. Успешный управляющий местным филиалом крупной сети, человек с безупречными манерами, сорока двух лет от роду, вдовец без детей. Идеальная партия для Василисы. Особенно с учётом того, кто была Василиса.
Василиса — сирота. Её родители погибли в автокатастрофе, когда ей было десять. Она выросла в семье родной тётки, тёти Гали, женщины с характером, пропитанным уксусом и разочарованием. «Тебе крупно повезло, что мы тебя приютили, — было постоянным рефреном детства. — Расти неблагодарной, а потом посмотрим, кто тебя замуж возьмёт, сироту бесприданницу».
Эти слова, как шипы, впивались в душу и оставались там. Василиса выросла тихой, замкнутой, с потухшим взглядом. Она работала библиотекарем в полузаброшенной городской библиотеке, и её жизнь текла, как пыльная вода в застойной канаве: предсказуемо, серо, без всплесков. Михаил появился в этой жизни, как яркая, чужеродная вспышка. Он пришёл в библиотеку за каким-то редким справочником, обратил на неё внимание, стал захаживать. Он был вежлив, щедр, настойчив. Тётя Галя млела: «Вась, да ты в рубашке родилась! Такой человек! Кто бы ещё тебя взял? Цепляйся за него!»
Василиса не цеплялась. Она просто плыла по течению, заглушая внутренний, едва различимый голос, который шептал: «Что-то не так. Он слишком идеален. Слишком… гладкий». Но голос разума, воспитанный тётиными приговорами, был громче: «Кто же тебя ещё, сироту, возьмёт?».
И вот — свадьба. Не в загсе, а в маленькой, старинной церкви на окраине города, которую Михаил настоятельно выбрал сам. «Мне нравится её атмосфера, — говорил он своей бархатистой, чуть монотонной речью. — Такая… намоленная». Василисе в той церкви было не по себе. От неё веяло не благодатью, а сырым холодом и чем-то тяжёлым, забытым. Но она молчала, как и всегда.
Церемония была сюрреалистичной. Под высокими, потемневшими сводами, в свете редких свечей, голос священника звучал глухо и отстранённо. Михаил стоял рядом, прямой, как жердь, в идеальном костюме. Его рука, державшая её руку, была сухой и прохладной. Василиса в подвенечном платье, сшитом на скорую руку по эконом-выкройке, чувствовала себя не невестой, а актрисой, играющей в чужом, мрачноватом спектакле. Гости — коллеги Михаила, пара сослуживцев Василисы, сияющая тётя Галя — сидели на лавках, как неживые куклы.
И вот настал ключевой момент. Священник, человек с усталым, испитой лицом и глубоко запавшими глазами, произнёс: «Обручается раба Божия Василиса…». И в этот миг Василиса, случайно подняв глаза на фреску в куполе, изображавшую Страшный суд, увидела нечто. Не образ. Чувство. Волну леденящего, животного ужаса, которая накатила на неё из самого камня стен, из тёмных углов, из глаз самого Михаила. Ей почудилось, что тень от его фигуры на стене на миг зашевелилась сама по себе, приняла нечеловеческие очертания.
Она не помнила, как вырвала руку. Не помнила, как обернулась и бросилась бежать. Мимо ошеломлённого священника, мимо гостей с раскрытыми ртами, мимо тёти Гали, с лицом, искажённым гримасой ярости. Она бежала, подхватив тяжёлые skirts подвенечного платья, через тёмный притвор, через дверь, и вырвалась на улицу. В ушах стоял крик тётки: «Васька! Куда?! Кто тебя ещё, дуру, возьмёт?! Вернись!»
Но она не вернулась. Она бежала по узким, кривым улочкам старого города, туда, где знала каждый закоулок. Бежала, задыхаясь, чувствуя, как кружева платья цепляются за ветки кустов, как шпильки выпадают из причёски. Она бежала от того ужаса, от той фальши, от всей своей жизни, которая вдруг предстала перед ней как длинный, тёмный коридор, ведущий в пропасть.
Она прибежала в Городской парк. Не в ухоженную его часть с аллеями и фонтанами, а в запущенный, старый угол, где когда-то была усадьба какого-то купца, а теперь остались лишь заросшие пруды, полуразрушенная беседка-ротонда и вековые липы, сплетшиеся кронами в непроглядный шатёр. Это было её место. Место, где она в детстве пряталась от криков тёти, где читала книги, где мечтала. Сюда, в эту тишину, её ноги принесли её сами.
Она рухнула на сырую, холодную скамью под огромной липой, у самой ротонды. Сердце колотилось, лёгкие горели. Слёзы, наконец, хлынули — беззвучные, горькие. Что она наделала? Куда она денется? Тётя её не простит. Михаил… что он подумает? Но мысль о возвращении вызывала только новый приступ тошноты и того же первобытного страха.
Она сидела так, может, час, может, больше. Сумерки сгущались, парк погружался в синеватую, почти ночную мглу. И тут её взгляд упал на какой-то блестящий предмет у корней липы, в стороне от тропинки. Что-то чёрное, прямоугольное. Она, машинально, подошла и подняла. Это был телефон. Дорогой, последней модели, в тонком кожаном чехле. Экран был цел. И на чёрном стекле, в качестве заставки, была фотография… Михаила. Он стоял на фоне той же самой ротонды, только днём, и улыбался своей идеальной, безжизненной улыбкой.
Ледяной комок снова сжал её горло. Его телефон. Он был здесь. В этом самом парке. Зачем? Но любопытство, подстегнутое адреналином и отчаянием, оказалось сильнее страха. Она нажала кнопку. Телефон был не заблокирован. Видимо, Михаил, такой педантичный во всём, считал пароль лишней мерой. Или… он был так уверен, что его не посмеют проверить.
Палец дрожал, когда она открыла галерею. Первые фотографии были обычными: скриншоты, снимки документов, невнятные пейзажи. Потом — несколько её фотографий. Неловких, сделанных будто украдкой, когда она не смотрела. От этого стало не по себе. Она листала дальше. И наткнулась на папку с названием «Проект».
Открыв её, она сначала ничего не поняла. Это были фотографии старых книг, рукописей, страниц, испещрённых выцветшими чернилами на непонятном языке, похожем на смесь старославянского и каких-то диковинных символов. Потом пошли фотографии самой церкви, где должна была состояться свадьба. Не общие планы, а детальные — резьба на иконостасе, какие-то знаки на полу, затертые почти до невидимости, часть фрески с изображением демонов. Всё это было снято крупно, с особым, почти хищным вниманием.
И вот она дошла до последней серии снимков. Они были сделаны здесь, в парке. На них — ротонда. С разных ракурсов, при разном освещении. А потом… Василиса замерла, её кровь стыла в жилах. На одной из фотографий, сделанной ночью с длинной выдержкой, в арке ротонды висело размытое, но отчётливое пятно света. И в этом пятне угадывалось лицо. Женское лицо, искажённое страданием. Под фотографией была пометка: «Эманация. Точка входа подтверждена. Пятно на девятнадцатой параллели».
Следующая фотография была ещё страшнее. На ней, в том же месте, но днём, стоял Михаил. Он был не один. Рядом с ним — тот самый священник, что венчал их. Они о чём-то оживлённо беседовали, глядя на свод ротонды. А на земле перед ними лежал… мелок. И на старых плитах пола был нарисован странный, геометрически сложный знак, похожий на печать.
Но кульминация, от которой Василиса действительно побледнела и едва не выронила телефон, была в последнем снимке. Это была групповая фотография. Михаил, священник, и ещё несколько незнакомых мужчин в строгих костюмах. Они стояли полукругом. И в центре этого полукруга, сидя на стуле, с опущенной головой и в том самом подвенечном платье, которое сейчас было на Василисе, сидела… она. Нет, не она. Девушка, поразительно, до жути похожая на неё. Такие же волосы, такое же лицо. Только выражение было абсолютно пустым, а глаза закрыты. Фотография была помечена датой — ровно двадцать лет назад.
Голова закружилась. Василиса прислонилась к шершавой коре липы, пытаясь перевести дыхание. Что это? Кто эта девушка? Почему она в её платье? Что за «проект»? Что за «точка входа»? Обрывки мыслей, догадок, воспоминаний кружились в сознании, не складываясь в картину.
И вдруг из глубины парка донёсся звук. Не птицы, не ветра. Звук шагов. Твёрдых, размеренных, неспешных. Они приближались. Василиса инстинктивно прижалась к дереву, затаив дыхание. Из-за поворота аллеи, ведущей к ротонде, вышел Михаил. Он был один. Шёл прямо, его лицо в сумерках было непроницаемой маской. Он что-то искал. Взгляд его скользнул по скамейке, по земле. Он подошёл к тому месту, где она нашла телефон, и замер, осматриваясь. Потом его глаза медленно повернулись в ту сторону, где она стояла, слившись с тенью дерева.
— Василиса, — позвал он. Голос был спокойным, даже ласковым, но от этой ласковости похолодела спина. — Я знаю, ты здесь. Выходи. Не бойся. Всё объясню.
Она не шевелилась, заклинив зубы, чтобы они не стучали.
— Глупышка, — он вздохнул, делая несколько шагов в её сторону. — Зачем убежала? Испугалась? Это просто нервы. Всё прошло, как planned. Ну, почти. Остался последний штрих. Телефон мой, я вижу, у тебя. Умная девочка. Отдай его мне, и мы забудем эту маленькую… неприятность.
«Забудем». Это слово прозвучало как приговор. Она поняла: он не отпустит её. Никогда. То, что она увидела, — её смертный приговор. Она сжала телефон в потной ладони. И в этот миг экран, который она не выключала, вдруг сам засветился. Не ярко, а тускло, зеленоватым светом. И на нём, поверх галереи, проступили слова. Не системное сообщение. Словно кто-то набирал их прямо сейчас, из ниоткуда: «Беги к пруду. За старый дуб».
Василиса ахнула. Михаил, услышав звук, резко двинулся к ней: «Что там?»
У неё не было времени думать. Инстинкт, тот самый, что заставил бежать из церкви, снова сработал. Она рванула с места, не в сторону выхода, а глубже в парк, к заросшим, тинистым прудам на его задворках. За спиной раздалось: «Стой!» — и быстрые шаги бросившегося в погоню.
Она бежала, спотыкаясь о корни, хватая ртом холодный воздух. Белое платье мешало, цеплялось за колючие ветки. Она видела впереди массивный, полузасохший дуб, покосившийся над самой водой. За ним — ничто, глухая стена кустарника. Тупик. Но она помнила слова на экране. Она подбежала к дубу и обежала его. И за стволом, почти скрытый плющом и ежевикой, увидела узкую, чёрную щель — вход в какую-то старую дренажную трубу или тоннель, уходящий под землю.
Сзади уже слышалось тяжёлое дыхание. Не раздумывая, она вползла в эту щель. Внутри было тесно, сыро, пахло гнилью и плесенью. Она проползла несколько метров в полной темноте, пока тоннель не расширился. Она остановилась, прижавшись к холодной, кирпичной стене, и замерла, слушая. Снаружи доносились шаги, потом голос Михаила, злой и сдавленный: «Где ты? Выходи! Ты ничего не понимаешь! Это великое дело! Ты — ключ!»
Потом шаги удалились. Он, видимо, решил, что она побежала дальше. Василиса выдохнула, дрожа всем телом. Только сейчас она посмотрела на телефон. Экран снова светился. На нём был открыт мессенджер, но не тот, которым она пользовалась. Это был какой-то странный, минималистичный интерфейс. И в нём был всего один чат, с одним контактом под именем «Хранитель». Последнее сообщение было тем, что она видела: «Беги к пруду. За старый дуб». А выше, несколькими минутами раньше, было другое: «Она сбежала. Нашла твой телефон. В парке. Если читаешь это — помогай. Она не должна стать следующей».
Следующей. Ключом. Великим делом. Всё это било в висках. Она осторожно напечатала дрожащим пальцем: «Кто вы? Что происходит?»
Ответ пришёл почти мгновенно: «Не время. Он вернётся с другими. Ползи по тоннелю. Он выведет к дому с синей дверью на Узеньком переулке, 7. Там безопасно. Я встречу».
Василиса не знала, доверять ли. Но выбирать не приходилось. Она поползла дальше. Тоннель, видимо, был частью старой ливнёвой системы. Он тянулся долго, делая повороты. Наконец, впереди забрезжил слабый свет — решётка, закрывающая выход. Она была старая, ржавая. Василиса, собрав все силы, нажала на неё плечом. С громким скрипом решётка поддалась и отвалилась наружу. Она выбралась в узкий, тёмный переулок между глухими заборами. Перед ней был небольшой, старый, облупленный дом. И дверь в нём действительно была выкрашена в потускневшую, но всё ещё узнаваемую синюю краску. Номер 7.
Она постучала. Дверь открылась почти сразу. В проёме стоял невысокий, сухонький старичок в очках с толстыми стёклами и в выцветшем кардигане. Его лицо было испещрено морщинами, а глаза, голубые и невероятно живые, смотрели на неё с безмерной жалостью и тревогой.
— Заходи, дитятко, заходи скорее, — поспешно произнёс он, втягивая её внутрь и захлопывая дверь на массивный засов.
Внутри пахло старыми книгами, сушёными травами и воском. Это была не квартира, а скорее библиотека, забитая стеллажами до потолка. В углу тлели угли в камине. Старик усадил её в кресло, накинул на плечи плед и сунул в руки кружку с чем-то дымящимся и горьковато-пряным.
— Пей. Успокоительное. Меня зовут Пантелеймон. Я… Хранитель. Вернее, один из них.
— Что… что всё это значит? — с трудом выдавила Василиса. — Кто эта девушка на фото? Почему она похожа на меня? Что за «проект» у Михаила?
Пантелеймон сел напротив, сложив руки на коленях.
— История длинная, дитятко. И уходит корнями вглубь веков. Этот город стоит на особом месте. На разломе, где тонко. Там, где парк и та ротонда — одна из точек такого разлома. Древняя сила, можно сказать. И ею… пытались управлять. Разные люди. В том числе и предки Михаила Гордеева. Они создали некую… организацию. «Братство Пробуждённых». Они считают, что могут открыть «дверь» в иное измерение, призвать оттуда сущности для обретения власти, знаний, бессмертия. Чушь, конечно. Но очень опасная чушь.
Он вздохнул.
— Для их ритуалов нужен особый ключ. Человек. Не просто человек, а душа, рождённая в определённый час, под определёнными звёздами, с особой энергетикой. И, что важно, — женщина. Девушка. Они искали такую много лет. И нашли… твою мать.
Василиса застыла.
— Мою… мать?
— Да. Ольгу. Она была сиротой, как и ты. Её вырастили в приюте. Она была именно той, кого они искали. Двадцать лет назад они попытались провести ритуал. Свадьба — часть его. Одеяние невесты, кольцо, церковные обряды, но перевёрнутые, извращённые… Всё это создавало нужную им энергетическую связку. Но что-то пошло не так. Или, вернее, пошло не так, как они хотели. Ольга… твоя мать… каким-то образом сопротивлялась. Или сама точка силы дала сбой. Ритуал не завершился. Но она… её душа была повреждена. Тяжело. После того она уже не была собой. Её отправили в психушку, а через пару лет она, уже будучи беременной тобой, сбежала, встретила твоего отца… А потом их настигла та авария. Мы, хранители, всегда подозревали, что авария была не случайной. Братство не прощает неудач.
Василиса слушала, и мир рушился у неё на глазах. Её жизнь, её одиночество, её сиротство — всё это было не цепью случайностей, а частью чье-то страшной, вековой игры.
— А девушка на фото… — прошептала она.
— Подставная. Актриса. Они думали, что если внешнее сходство есть, то, может, и энергетика сойдёт. Не сошло. А потом они нашли тебя. Ты — дочь Ольги. Ты унаследовала её метку. Ты — идеальный ключ. Твой брак с Михаилом… это не брак. Это должно было быть жертвоприношением. На том же месте, в той же церкви, с теми же участниками. Только теперь они лучше подготовились. После «венчания» тебя должны были привести к ротонде для завершающего обряда. Твоя жизнь, твоя душа должны были стать тем рычагом, что откроет «дверь».
— И… и что было бы со мной? — голос Василисы был беззвучным шёптом.
Пантелеймон опустил глаза.
— Души, используемые как ключи, не выдерживают. Они… гаснут. Стираются. Остаётся пустая оболочка. Как та девушка на фото. Она до сих пор в клинике, в вегетативном состоянии.
Василиса закрыла лицо руками. Всё. Теперь всё было ясно. Её страх в церкви, её побег — это было не безумие, а глубочайший инстинкт самосохранения, голос крови, помнящей ужас матери.
— Что же мне теперь делать? — спросила она, уже без паники, с ледяной, отчаянной решимостью.
— Бороться, — просто сказал старик. — Они не отступят. Теперь ты знаешь слишком много. И ты — их главная цель. Но ты не одна. Нас, хранителей, немного, но мы есть. Мы столетиями противостоим Братству, охраняя точки силы от такого кощунства. У нас есть знания. И… у тебя есть то, чего у твоей матери, возможно, не было в полной мере.
— Что?
— Осознание. И гнев. И правота. Ты не согласная жертва. Ты — борец. И у тебя есть это, — он указал на телефон. — Это не просто телефон. Это устройство, настроенное на защитные частоты места. Михаил потерял его не случайно. Место, точка силы, сопротивлялось ему. И через этот гаджет… оно смогло связаться. Со мной. И подсказать тебе. Здесь, в этом доме, мы в безопасности. Дом стоит на собственной, древней защите.
Так начались для Василисы дни, наполненные странным обучением и напряжённым ожиданием. Пантелеймон, оказавшийся профессором-историком на пенсии и наследником длинной линии хранителей, рассказывал ей об истинной истории города, о природе мест силы, о тонких материях. Он показывал ей старинные фолианты, учил простейшим методам защиты сознания, медитации, чтобы укрепить собственный дух. Он говорил, что её сила — в чистоте её души, в её нежелании быть инструментом зла.
Тем временем, в городе шёл её розыск. Официально — как невесты, сбежавшей в состоянии нервного срыва. Неофициально — Братство рыскало повсюду. Тётя Галя давала истеричные интервью, призывая Василису вернуться к «любящему мужу». Михаил выглядел озабоченным и благородным страдальцем.
Однажды ночью Пантелеймон разбудил её.
— Они нашли нас. Защита дома держится, но они могут попытаться взять измором или применить более грубую силу. Нам нужно действовать. У нас есть план. Рискованный, но это единственный шанс положить этому конец раз и навсегда.
План был таков. Использовать их же оружие против них. Василиса должна была сама прийти в точку силы — к ротонде. Но не как жертва, а как защитница. С помощью знаний Пантелеймона и его небольшой группы единомышленников (пожилого архивариуса, бывшую музейную работницу и молодого программиста, увлекающегося эзотерикой) они подготовили контрартефакт — старинный медальон с резным знаком, противоположным тому, что использовало Братство. Идея была в том, чтобы в момент, когда они попытаются силой завершить ритуал, Василиса, используя медальон и собственную волю, «запечатала» точку входа, разорвав их связь с местом силы навсегда.
Это была авантюра. Но Василиса согласилась. Она уже не была той запуганной сиротой. Она была дочерью Ольги, которая погибла, защищая её ещё до рождения. Она была тем, кто вырвался из пасти чудовища. Она хотела покончить с этим.
Ночью, в полнолуние, они пришли в парк. Со стороны Братства были Михаил, священник (оказавшийся одним из их высших иерархов) и ещё четверо мужчин. Они уже начали подготовку, начертив вокруг ротонды новый, более сложный и жуткий круг. Василиса вышла к ним из-за деревьев одна. В простом тёмном платье, с медальоном в руке.
Увидев её, Михаил сначала изумился, потом лицо его озарилось торжествующей улыбкой.
— Вернулась! Я знал, что ты одумаешься! Иди сюда, завершим начатое.
— Я пришла не завершать ваше чёрное дело, — громко и чётко сказала Василиса, к собственному удивлению. Её голос не дрожал. — Я пришла его остановить.
Смех Михаила прозвучал фальшиво и зловеще.
— Остановить? Ты? Сиротка? Что ты можешь?
— Я — дочь Ольги. И я знаю правду. И я не позволю вам погубить ещё одну жизнь.
Священник что-то резко сказал другим. Мужчины стали сходиться к ней. Но в этот момент из темноты вышли Пантелеймон и его товарищи. Они стали по краям, образуя свой круг, и начали тихо, нараспев читать старинные строки на забытом языке. Это был обережный заговор, сила которого подпитывалась их верой и знанием.
Михаил, поняв, что его опередили, взбесился. «Хватай её!» — закричал он. Но мужчины, пытаясь войти в пространство между двумя кругами, натыкались на невидимую стену, их отбрасывало назад, как будто током.
Василиса, чувствуя, как медальон в её руке начинает теплеть и вибрировать, шагнула вперёд, к самому порогу ротонды. Она подняла медальон над головой и, глядя в самую тень под куполом, куда, как знала теперь, и была направлена «дверь», произнесла слова, которым научил её Пантелеймон. Не заклинание. Обещание. Обещание от имени всех невинных жертв этого места, от имени матери, от имени себя — хранить покой этого места, защищать его от зла.
Медальон вспыхнул ослепительно-белым светом. От него пошли волны, похожие на круги по воде, но из чистого света. Они проходили сквозь начерченный Братством круг, и тот начал тускнеть, расплываться, как рисунок мелом под дождём. Михаил и его сообщники закричали — но не от боли, а от бессильной ярости и страха. Их связь с местом силы рвалась. Сам воздух вокруг ротонды прояснился, тяжёлая, гнетущая атмосфера рассеялась.
Когда свет погас, Братство стояло, понурившись. Сила, которую они копили годами, была сломлена. Их ритуал обратился против них, лишив их не только возможности завершить «проект», но и большей части их собственного тёмного запаса энергии. Они были просто людьми — злыми, опасными, но уже не всесильными.
Михаил посмотрел на Василису взглядом, полным ненависти и… страха. Потом, не сказав ни слова, он развернулся и, вместе с другими, быстро скрылся в темноте парка. Священник ушёл последним, бросив на неё взгляд, в котором читалось поражение.
Всё было кончено. Тишина, опустившаяся на парк, была уже не зловещей, а мирной, глубокой, как после грозы.
После этого жизнь Василисы изменилась кардинально. Братство, лишённое своей магической основы, быстро распалось, его члены либо уехали, либо оказались в поле зрения правоохранительных органов по другим делам. Михаил исчез из города. Тётя Галя, хоть и ворчала, но, увидев твёрдость в племяннице и узнав (в сильно отредактированной версии) о «нездоровых увлечениях» жениха, отстала.
Василиса не вернулась в библиотеку. Она стала помогать Пантелеймону. Сначала как ученица, потом — как полноправный партнёр. Они занимались исследованиями, охраняли другие слабые места в области, помогали тем, кто случайно сталкивался с остатками тёмных влияний. Она нашла своё призвание. Она нашла семью — этих чудаковатых, мудрых, бесстрашных людей, ставших ей ближе родни.
Однажды, разбирая архив в доме с синей дверью, она нашла старую фотографию. На ней была молодая, улыбающаяся женщина с её глазами — Ольга. На обороте почерком Пантелеймона было написано: «Мать-защитница. Её жертва не была напрасной. Она породила тебя».
Василиса поставила фотографию на камин. Теперь она знала, от кого унаследовала не только «метку», но и силу духа. И знала, что её жизнь, начавшаяся как история сироты, которую «никто не возьмёт», обернулась историей хранительницы, которую выбрал сам город, сама земля, чтобы защищать свет от тьмы. И это было куда больше, чем просто замужество.
История Василисы — это повесть о том, что предназначение человека часто скрыто под слоями чужих оценок, страхов и кажущейся слабости. То, что мир считает недостатком — сиротство, одиночество, неприкаянность — может оказаться оболочкой для особой силы, для уникального ключа, способного открыть не двери для тьмы, а собственный путь к свету. Спасение пришло не извне, а из глубины её собственной души, пробуждённой интуитивным ужасом перед фальшью. Истинная сила оказалась не в браке с могущественным человеком, а в союзе с собственной правдой и с теми, кто хранит мудрость и добро. Иногда, чтобы обрести себя, нужно не найти того, кто «возьмёт», а смело сбежать от всех, кто хочет взять тебя, чтобы использовать, и встретить тех, кто примет тебя, чтобы вместе беречь что-то вечное и важное.