Прошёл месяц после того, как я высадила свекровь на заправке.
Барсик поправился. Ухо зажило, но кончик так и остался чёрным — обморожение. Ветеринар сказала: «Шрам воина». Барсик носил его с достоинством.
Олег ходил виноватый. Мыл посуду, пылесосил, по утрам варил мне кофе — причём настоящий, в турке, а не как раньше — растворимый с видом благодетеля. Я принимала это как компенсацию, но не как прощение.
А вот Галина Ивановна не успокоилась.
---
Первый звонок придёт через неделю.
— Олежек, — голос её дрожал. — Я в полицию заявление написала. На твою жену. За похищение и оставление в опасности. Меня, пожилую женщину, выбросили на трассе! В мороз! Это статья!
Олег побледнел. Я отобрала у него телефон.
— Галина Ивановна, здравствуйте, — сказала я спокойно. — Хорошая идея. Только вот когда полиция спросит, зачем вы ехали в той машине — расскажете, что вывезли домашнее животное в лес? В январе? Это статья 245 УК — жестокое обращение с животными. До трёх лет. А у меня есть справка из ветклиники: обморожение, истощение, обезвоживание. И показания сотрудника заправки, который нашёл кота.
Тишина.
— Ты мне угрожаешь? — прошипела она.
— Информирую. Как вы тогда меня — про шерсть и заразу.
Она бросила трубку.
Я думала — всё. Перебесится. Переключится на подруг, на дачу, на сериалы.
Но я не знала Галину Ивановну.
---
Через две недели мне позвонил участковый.
— Соловьёва Елена Андреевна?
— Да.
— На вас поступило заявление. Родственница сообщает, что вы оставили пожилого человека на трассе в мороз. Нужно дать объяснения. Подъедете в отделение?
Я подъехала. С флешкой.
Участковый, уставший майор с густыми бровями, выслушал мою версию. Потом посмотрел видео с регистратора — я не выключала его в ту ночь. На записи было всё: как я остановилась, выставила чемодан, как свекровь вышла сама — никто её не выталкивал, — и как я уехала. Свекровь стояла у заправки, рядом — здание с тёплым магазином и туалетом. И камеры заправки подтвердят, что она зашла внутрь через минуту.
— Елена Андреевна, — вздохнул участковый. — Я обязан был вызвать. Но состава нет. Вы довезли человека до заправки с работающим магазином. Она взрослая, дееспособная, с телефоном и деньгами. До свидания.
— Подождите, — сказала я. — А можно мне подать встречное заявление?
— На что?
— Жестокое обращение с животным. Статья 245 УК.
Я положила на стол справку из ветклиники. Фотографии Барсика при поступлении — худой скелет с обмороженным ухом. Показания ветеринара. Квитанцию на лечение — 47 тысяч рублей.
Участковый посмотрел на фотографии.
— Это ваша свекровь сделала?
— Она призналась при муже. Я могу дать показания, муж — свидетель.
Он потёр переносицу.
— Оставляйте. Разберёмся.
---
Дома ждал Олег. Бледный.
— Лен, мама снова звонила. Плакала. Говорит, ты её преследуешь.
— Олег. Твоя мама вывезла живое существо в лес умирать. Потом написала на меня заявление. А теперь плачет? Мне её жалко. Мне правда жалко. Но Барсику было холоднее.
— Может, не надо встречное? Она же бабушка...
— Которая топила котят.
Олег замер.
— Что?
— Ты не знал? — я посмотрела ему в глаза. — Позвони тёте Наде. Спроси, что Галина Ивановна делала с котятами Муськи каждую весну. Каждую.
Он позвонил тёте Наде — маминой сестре. Я слышала, как на том конце тётя Надя сначала молчала, потом тихо сказала:
— Олежек... Мы думали, ты знаешь. Мама всегда так делала. И Муськиных, и от соседской кошки, когда те подкидывали. Увозила за город и бросала у дороги. Зимой, летом — без разницы. Говорила — «нечего плодиться, всех не прокормишь». Котят больше никто не видел.
Олег положил трубку. Сел на пол. Прямо на пол, в коридоре. Барсик подошёл, ткнулся мордой ему в ладонь.
— Я не знал, — сказал Олег. — Лен, я правда не знал.
Я села рядом.
— Я тебе верю. Но теперь ты знаешь. И вопрос простой: ты на чьей стороне?
Он обнял Барсика. Молча. Крепко.
Потом сказал:
— На его.
---
Галина Ивановна позвонила на следующий день. Не Олегу — мне. Впервые за всю историю наших отношений.
— Лена, — голос у неё был другой. Не капризный, не визгливый. Тихий. — Мне участковый звонил. Говорит, на меня уголовное дело могут завести.
— Могут.
— Лена, мне шестьдесят четыре года. У меня давление, суставы... Мне нельзя в тюрьму.
— Барсику тоже нельзя было в лес. Ему четыре года. Он домашний. Он никогда не видел улицы.
Пауза.
— Что ты хочешь? — спросила она. Голос надломился.
— Три вещи. Первое: вы оплачиваете лечение Барсика. Сорок семь тысяч. Полностью.
— Хорошо.
— Второе: вы извиняетесь. При Олеге. При мне. Искренне, а не «ну ладно, извини, подумаешь, кот».
Молчание.
— Хорошо, — глухо сказала она.
— Третье: вы идёте волонтёром в приют для животных. «Дом Мурзика», на Парковой. Минимум три месяца. Раз в неделю.
— Что?! — она аж задохнулась. — В приют? К блохастым?!
— Именно. Кормить, убирать, выгуливать. Вы говорили — шерсть и зараза. Вот и узнаете, каково это — быть брошенным. Только с другой стороны.
— Это унижение!
— Нет. Это урок. Или суд — выбирайте.
Она молчала долго. Минуту. Две.
— Ладно, — выдавила она. — Приют.
---
Она пришла в «Дом Мурзика» в следующую субботу. В резиновых перчатках, со сжатыми губами, с лицом человека, идущего на казнь.
Я не ходила за ней. Не проверяла. Мне было достаточно, что директор приюта, Ирина Михайловна, звонила раз в неделю и коротко говорила: «Была. Работала. Ворчала, но работала.»
Через месяц Ирина Михайловна позвонила снова.
— Елена, вы не поверите. Ваша свекровь усыновила кота.
Я чуть не уронила телефон.
— Что?
— Старого рыжего кота. Одноглазого. Его привезли с улицы, никто не брал — страшный, с ободранным ухом. А ваша Галина Ивановна три недели его кормила, потом пришла с переноской и сказала: «Заберу этого. Он на моего похож.» Я спросила — на какого моего? А она говорит: «На того, которого я не уберегла.»
Я молчала.
Я ждала от себя торжества. Злорадства. «Вот видишь! Получила!»
Но ничего этого не было.
Было что-то другое. Неудобное. Тёплое. Как когда Барсик после клиники впервые замурчал у меня на руках.
---
Олегу я сказала вечером.
— Твоя мать взяла кота из приюта.
Он так и замер с кружкой. Потом медленно поставил её на стол.
— Рыжего?
— Рыжего. Одноглазого.
— Мама? Кота?
— Кота.
Он молчал секунд двадцать. А потом тихо сказал:
— Может... может, мне ей позвонить?
— Позвони.
Он ушёл в комнату. Звонил долго. Я не подслушивала, но слышала, что голос у него дрожал. И у неё — тоже.
Барсик сидел на подоконнике и смотрел в окно. Кончик обмороженного уха подёргивался.
Он, конечно, ничего не понимал. Он просто сидел. Просто жил. Просто был рядом.
Иногда этого достаточно.
---
Галина Ивановна назвала кота Рыжиком. Оригинально — как и следовало ожидать.
В марте она прислала фотографию: Рыжик спит у неё на коленях, она смотрит телевизор. На столе — миска с кормом. Премиум-класса, я проверила.
Под фотографией подпись: *«Лена, не говори Олежке, но Рыжик спит со мной в кровати. На подушке. Не могу отказать — он мурчит.»*
Я показала Олегу.
— Трансформация, — сказал он.
— Манипуляция, — сказала я. — Рыжик её дрессирует. Как и все коты.
Мы рассмеялись.
А потом я замолчала. Потому что вспомнила: три дня. Барсик сидел один, на морозе, у заправки. Без еды, без воды, с обмороженным ухом. Он не понимал, за что. Он просто ждал, что за ним придут.
Он простил. Коты умеют прощать — они не держат зла, не пишут заявлений, не звонят участковому.
А я… я ещё учусь.
Барсик запрыгнул ко мне на колени, ткнулся обмороженным ухом в ладонь и замурчал.
Этого достаточно.
---
Можно ли простить человека, если он действительно изменился? Или осадок останется навсегда? Пишите — у каждого есть такая история.