Брат позвонил маме в воскресенье вечером. Сказал, что с Леной все кончено, что снимать квартиру одному не потянет, и спросил, можно ли пожить у нее, «пока не встанет на ноги».
Мама ответила: конечно, приезжай.
Это было два года назад. Он до сих пор там.
Я узнала не сразу. Мама первые три месяца говорила, что всё нормально, Серёже нужно время, развод — это тяжело. Я жила в другом городе, звонила раз в неделю и верила.
Потом приехала к ней на день рождения.
Сережа сидел на кухне в майке и смотрел в телефон. На столе стояла его чашка, рядом — тарелка с хлебом. Мама резала салат. Я спросила, не нужна ли помощь. Она ответила: «Не надо, я сама». Сережа даже не поднял голову.
Потом мы с мамой пошли в магазин вдвоем. Она шла медленнее, чем я помнила. Я спросила, как у нее дела. Она ответила: немного устаю, но ничего, Сереже сейчас тяжело.
Я не стала расспрашивать дальше. Зря.
Через полгода мама позвонила сама. Это было необычно — обычно звонила я. Голос был ровный, но говорила она медленно, как будто подбирала слова. Сказала, что у нее болит спина, что она не высыпается, что Сережа встает поздно и она боится шуметь по утрам. Что иногда он не разговаривает с ней по несколько дней — просто молчит, и она не понимает, что сделала не так.
Я спросила: ты ему об этом говорила?
Она помолчала. Потом сказала: он и так переживает из-за Лены. Не хочу его нагружать.
Я давно знаю своего брата. Когда он не сдал экзамен в школе, то две недели не выходил из комнаты. Когда поссорился с начальником на первой работе, уволился и месяц «думал, что делать дальше». Когда что-то идет не так, он замыкается и ждет. Обычно кто-то из близких начинает что-то делать — мама, Лена, а теперь снова мама.
С Леной они прожили восемь лет. Что там произошло — я до конца не знаю. Он говорит, что она его «не ценила». Лена, если верить их общим знакомым, говорит, что устала тянуть всё на себе.
Мама вставала в шесть, чтобы не разбудить его. Готовила завтрак — Сережа любит, когда еда уже на столе, когда он встает. Стирала. Гладила. Убиралась в его комнате, потому что он не убирался, а она не могла видеть беспорядок.
Она ни разу не попросила его помыть посуду. Я спросила почему. Она ответила: «Ну он же расстроенный».
Расстроенный уже два года.
Первые три месяца он искал работу. Потом перестал — говорил, что ничего подходящего нет, что не хочет соглашаться на что попало. Мама давала ему деньги. Немного, говорила она, просто на карманные расходы. Я не спрашивала, сколько. Потом спросила. Оказалось — половину своей пенсии.
В свой последний приезд я попыталась поговорить с ним сама.
Спросила, какие планы. Он пожал плечами — посмотрим. Спросила, не собирается ли он снимать жилье. Он ответил: пока не вижу смысла, здесь нормально. Я спросила, не тесно ли маме. Он посмотрел на меня и сказал: она сама предложила, я не напрашивался.
Это была правда. Она сама предложила.
Вечером я сидела с мамой на кухне, уже после того, как он ушел к себе. Она убирала со стола — мы поужинали, он поел и встал, даже спасибо не сказал, просто ушел. Я спросила: тебе нормально так?
Она сказала: ну что делать, он мой сын.
Я спросила: а ты его спрашивала — про посуду, про деньги, про то, что ты не высыпаешься?
Она поставила тарелку и тихо сказала: я не хочу, чтобы он чувствовал себя лишним.
Я не знаю, как это разрешится. Мама не попросит его уйти — я это понимаю. Она будет вставать в шесть утра, готовить завтрак, давать деньги и говорить всем, что все в порядке.
Я пыталась поговорить с ней напрямую — о том, что это ее квартира, что она имеет право сказать, что устала, что у нее болит спина и она хочет спать до семи. Она слушала, кивала. Потом сказала: «Ты не понимаешь, каково это — видеть, как несчастен твой ребенок».
Ему сорок лет.
Она говорит «ребёнок», и я замолкаю. Не знаю, что на это ответить.
Теперь я звоню ей каждые три дня. Не раз в неделю, как раньше.
Она каждый раз говорит, что все в порядке. Иногда в конце разговора добавляет что-нибудь незначительное — что не спала, что болит спина, что Сережа вчера не разговаривал. Говорит это вскользь, как будто не об этом хотела сказать.
Я слушаю. Спрашиваю. Больше ничего не могу сделать.
Пока она сама не решит, что хочет по-другому, ничего не изменится. Я это понимаю. Просто тяжело наблюдать.
Подпишитесь и следите за новостями на нашем канале.