Часть цикла «Продолжение классики» на ЯПисатель.рф
Продолжение классики
Творческое продолжение в стиле Ивана Сергеевича Тургенева
Прошло ещё четыре года. Фёдор Иваныч Лаврецкий жил в Васильевском безвыездно. Он постарел, но не тем старением, которое горбит и сушит человека, а тем тихим, почти незаметным увяданием, какое бывает у крепких деревьев, когда они перестают расти вверх и начинают расти вглубь. Волосы его совсем поседели, но лицо мало изменилось — только морщины у рта стали глубже, да глаза смотрели спокойнее, чем прежде.
Он встал в то утро рано, как вставал теперь каждый день, — с рассветом. За окном лежал густой июньский туман, сквозь который едва проступали очертания старых лип. Фёдор Иваныч прошёл через залу, где пахло воском и сухими цветами, и вышел на крыльцо.
Тишина стояла такая, что он слышал, как за прудом, версты за полторы, брехнула собака и тотчас замолкла, будто устыдившись своего голоса. Туман лежал неподвижно, и из него торчали только верхушки лип — точно зелёные острова посреди белого моря. Лаврецкий сел на ступень крыльца и положил руки на колени.
В последние годы он привык к такому утреннему сидению. Он не думал ни о чём — или, точнее, думал обо всём разом, и оттого все мысли его сливались в одно ровное, негромкое ощущение жизни, похожее на шум дальнего ручья. Иногда из этого ровного шума выплывало какое-нибудь лицо — Лизы, матери, старика Лемма — и он не гнал его, но и не удерживал: оно проплывало мимо, как проплывает облако, и растворялось.
О Лизе он думал теперь иначе, чем прежде. Та острая, жгучая боль, которая четыре года назад охватила его в калитинском саду, давно притупилась и перешла в нечто другое — в тихое, постоянное чувство, которому он не знал названия. Это было не горе и не сожаление — скорее, это было сознание того, что его жизнь могла бы сложиться иначе и не сложилась, и что в этом нет ничьей вины, и что так бывает.
Он знал, что Лиза жива и здорова. Марфа Тимофеевна, пока была жива, — она умерла два года назад, — писала ему иногда коротенькие записочки, в которых сообщала, что «Лизанька здорова, молится за всех нас, грешных», и больше ничего. После смерти Марфы Тимофеевны эти сведения прекратились. Лаврецкий не стал наводить справок. Он не имел на это права, — так он чувствовал, — и это чувство было в нём так же прочно, как кости в его теле.
Туман начал подниматься. Из молочной белизны постепенно проступили дорожки сада, кусты сирени, давно отцветшей, забор, а за забором — поле, ещё мокрое от росы. По дорожке, ведущей от флигеля, показался Антон — теперь уже совсем дряхлый, согнутый, но всё ещё упрямо ходивший без палки.
— Фёдор Иваныч, — сказал он, остановившись в двух шагах, — там Михевна самовар наставила. Не прикажете ли чаю?
— Сейчас приду, — ответил Лаврецкий.
Антон не ушёл. Он стоял, переминаясь с ноги на ногу, и глядел куда-то мимо барина.
— Что ещё? — спросил Лаврецкий.
— Человек приехал из города. Говорит — с письмом к вашей милости.
— Пусть подождёт.
Антон кивнул и поплёлся обратно. Лаврецкий проводил его глазами. Антон, Михевна, садовник Степан, ещё две-три дворовые души — вот и весь его мир. Варвара Павловна давно жила в Париже; последнее, что он о ней слышал, — она выступала в каком-то благотворительном концерте. Ада вышла замуж за француза — военного, кажется. Лаврецкий не удерживал в памяти подробностей.
Он поднялся и пошёл в дом. В столовой, где стоял самовар и на блюдечке лежала горка сухарей, его ждал молодой человек — лет двадцати пяти, белокурый, в поношённом дорожном сюртуке. Молодой человек вскочил при появлении Лаврецкого.
— Фёдор Иваныч? — спросил он. — Простите, что так рано... Я привёз вам письмо от Сергея Петровича Паншина.
Лаврецкий чуть приподнял брови. Паншин! Вот имя, которого он не слышал давно. Он взял конверт, вскрыл его и прочёл.
Паншин писал — как писал всегда — гладко, любезно и с оттенком того лёгкого превосходства, которое прежде раздражало Лаврецкого, а теперь не вызывало в нём ничего. Паншин сообщал, что на днях будет проездом в здешних краях и просит позволения «завернуть на часок к старому знакомому». «Мне хотелось бы, — писал он, — поговорить с Вами об одном деле, которое, надеюсь, покажется Вам не лишённым интереса».
— Хорошо, — сказал Лаврецкий, складывая письмо. — Передайте Сергею Петровичу, что я буду рад его видеть.
Молодой человек поклонился и вышел. Лаврецкий сел за стол, налил себе чаю и задумался. Паншин. С какой стати? Они не виделись с тех самых пор, — с того последнего лета в доме Калитиных. Что ему нужно?
Лаврецкий поймал себя на том, что ему всё равно. Было время, когда одно имя Паншина вызывало в нём глухое раздражение, потом — брезгливое равнодушие. Теперь не было и этого. Паншин, Калитины, тот летний вечер, музыка Лемма, запах роз из тёмного сада — всё это существовало где-то очень далеко, точно за стеклянной стеной, через которую видно, но не слышно.
Паншин приехал через три дня, под вечер. Он приехал в коляске, хорошо одетый, пополневший, с бакенбардами, которые придавали ему солидный, почти государственный вид. Он входил в дом уверенной походкой человека, привыкшего к казённым залам, но при виде Лаврецкого что-то в его лице дрогнуло — может быть, он не ожидал увидеть столько седины.
— Фёдор Иваныч! — воскликнул он, протягивая обе руки. — Сколько лет, сколько зим!
— Здравствуйте, — ответил Лаврецкий просто.
Они сели в гостиной. Паншин оглядывался по сторонам и, видимо, находил всё запущенным. Обои выцвели, мебель состарилась, на одном из кресел лежала кошка, которую никто не согнал.
— Вы один здесь живёте? — спросил Паншин.
— Один.
— Однако... Не скучно? Читать далее ->
Подпишись, ставь 👍, Толстой бы не успел!
#Дворянское_гнездо #Тургенев #продолжение #Лаврецкий #Лиза_Калитина #русская_классика #дворянская_усадьба #XIX_век