Меня всегда учили, что семья — это святое. Что старших нужно уважать, а родственников мужа принимать как подарок судьбы. Я и принимала. Три года я глотала обидные шутки, терпела критику и молчала, когда свекровь переставляла посуду на моих полках. Но когда она решила, что имеет право распоряжаться моей квартирой и моими деньгами, терпение лопнуло. История, которая случилась в кабинете нотариуса, сделала нас врагами навсегда. И я не жалею ни о секунде.
Всё началось ранней осенью, когда свекровь, Тамара Степановна, позвонила и объявила, что продаёт свою двушку в соседнем областном центре. Мы с Димой тогда только выдохнули — ипотека на нашу двушку ещё висела тяжким грузом, а тут ещё и ребёнок пошёл в садик, нужны были деньги на форму, на развивашки. Но Тамара Степановна сообщила радостно:
— Я решила к вам поближе перебраться, буду внуку помогать. Продам свою квартиру, а пока поживу у вас. Недолго, конечно, пока подыщу что-то рядом.
Я поперхнулась чаем. Дима, мой муж, тут же закивал в трубку:
— Конечно, мам, приезжай. Место найдём.
Наша квартира — стандартная двушка в старом фонде: зал, спальня, кухня шесть метров. Мы с Димой ютились в спальне, пятилетний Артём занимал зал. Где там селить свекровь? Но Дима был непреклонен: мама приедет ненадолго, поживёт на раскладушке в зале, а там, глядишь, и квартиру подберёт.
Она приехала через две недели. Вместе с тремя огромными сумками, коробками с соленьями и клеткой с канарейкой. С порога оглядела прихожую, поморщилась:
— Ой, а чего у вас тут так тесно? Ну ничего, я тут временно, не стесню.
Я попыталась улыбнуться, помогла затащить сумки. Дима был на работе, так что знакомство с новым бытом началось сразу. Тамара Степановна первым делом переставила обувь в прихожей: «У вас же тут ничего не продумано, все валится». Потом заглянула в холодильник: «Молодёжь, одними полуфабрикатами питаетесь». Я стиснула зубы.
Прошёл месяц. Второй. Третий. Свекровь и не думала искать жильё. На мои осторожные намёки она отмахивалась:
— Деточка, рынок сейчас такой, что цены конские. Я деньги с продажи получила, но хочу подождать, пока упадёт. Вы же не выгоняете меня?
Дима смотрел на меня щенячьими глазами. Я молчала.
Деньги от продажи её квартиры — три с половиной миллиона — лежали, по её словам, на вкладе. Но странным образом начали таять. То она покупала шубу из новой коллекции: «Мне же в люди выходить надо, женихов искать». То золотой браслет: «Это инвестиция». То вдруг дала в долг подруге детства, которая срочно собирала на операцию. Подруга, естественно, не спешила отдавать.
Я работала дизайнером на удалёнке, заказы были нестабильными. Дима вбивал цифры в Excel в крупной фирме, его зарплата уходила на ипотеку и кредит за машину. Мы экономили на всём. А Тамара Степановна позволяла себе ежедневные походы по магазинам и косметологам, комментируя это так:
— Вы молодые, заработаете. А мне уже ничего не светит, надо хоть себя побаловать.
Конфликты зрели медленно, как тесто. Она лезла во всё: как я готовлю борщ (не так солю), как воспитываю Артёма (мало наказываю), как трачу деньги (зачем купила новые шторы, старые же ещё ничего). Особенно её бесило, что я работаю из дома.
— Сидишь целыми днями в ноутбук, а толку? Зарплата копеечная. Лучше бы пошла в офис, как нормальные люди, и ребёнка в саду оставляла подольше.
Я молчала, потому что любое возражение вызывало бурю: «Ты не уважаешь старших, я тебе мать, я жизнь прожила».
Дима в этих стычках старался сохранять нейтралитет, но иногда просил меня:
— Тань, потерпи, ну мама же пожилая, ей тяжело одной. Скоро она купит квартиру и съедет.
В какой момент она решила, что может распоряжаться моей квартирой, я не знаю. Но однажды вечером, когда Дима уехал в командировку на три дня, она подсела ко мне на кухню с чашкой кофе. Глаза у неё горели каким-то нездоровым блеском.
— Таня, я тут подумала. Мы же семья, правильно?
Я насторожилась.
— Ну да.
— Вот вы с Димкой копите на ипотеку, чтобы расширяться. А у тебя вон какая квартира! Трёшка! Материнское наследство.
Я похолодела. Квартира, о которой она говорила, принадлежала мне. Её оставила моя бабушка по маминой линии, когда я была ещё студенткой. С тех пор я там не жила, сдавала, а деньги откладывала. Именно на эту трешку мы с Димой и целились, чтобы продать её и добавить к ипотеке на дом. Но пока рынок стоял, я ждала.
— Трёшка пока сдаётся, — осторожно сказала я. — Мы планируем её продать, но не сейчас.
— Вот и я о том же, — обрадовалась свекровь. — Зачем продавать отдельно? Давай я свои деньги добавлю, и купим большой дом за городом. Чтобы всем места хватило. Ты, я, Дима, Артёмка. А то я старая, мне свой угол нужен. Да и тебе легче будет — я и по дому помогу, и с ребёнком.
У меня пересохло во рту.
— Тамара Степановна, но это моя квартира. Я не планирую её продавать в ближайшее время, а тем более вкладываться в общее жильё.
— Почему это? — её брови взлетели вверх. — Ты замужем, всё общее. Дима мой сын, значит, имеет право. А через него и я имею. Мы же не чужие люди.
— Извините, но это не обсуждается. Квартира моя личная, получена до брака. Я не хочу её продавать.
Тамара Степановна поджала губы, поставила чашку на стол с таким стуком, что кофе выплеснулся.
— Ну смотри, Таня. Я добра желаю. А ты как знаешь.
Она ушла в зал, громко включила телевизор. Я сидела на кухне и чувствовала, как внутри закипает гнев. Но я ещё не знала, что это был только первый раунд.
На следующий день она делала вид, что ничего не случилось. Но я заметила, как она подолгу говорит по телефону, уходя в коридор. И как набирает какие-то бумаги на моём столе, когда я выхожу в туалет. Я списала на паранойю.
Дима вернулся из командировки через три дня. В аэропорту его встречала я. Он был уставший, но довольный — подписали крупный контракт. Дома его ждал сюрприз.
Тамара Степановна накрыла праздничный ужин, достала бутылку коньяка. Мы сели за стол. Я думала, что конфликт исчерпан, но свекровь заговорила снова, глядя на сына:
— Дима, я тут присмотрела вариант. Замечательный дом в пригороде, участок десять соток. Цена хорошая. Нам как раз хватит, если Таня продаст свою трёшку и добавит мои деньги.
Я поперхнулась салатом.
— Мама, мы же обсуждали, — начал Дима.
— А что обсуждать? — перебила она. — Я уже и риелтора нашла, и покупателей на Танину квартиру. Люди серьёзные, готовы смотреть хоть завтра.
Я медленно положила вилку.
— Тамара Степановна, вы не можете искать покупателей на мою квартиру. Я вам запрещаю.
— Ой, да ладно тебе, — отмахнулась она. — Собственность — дело поправимое. Главное, что люди есть. Я уже даже аванс взяла.
У меня перехватило дыхание.
— Какой аванс?
— Ну небольшой, двести тысяч. Покупатели такие славные, семья с ребёнком. Я им квартиру показала, они в восторге. Сказали, что готовы ждать, пока мы все оформим. Деньги я, конечно, уже немного потратила — купила новую стенку в гостиную, а то у вас тут всё старое, да и себе пальто присмотрела. Но основное на месте. Не позорь меня перед людьми, Таня. Завтра едем к нотариусу подписывать предварительный договор.
Дима смотрел на меня, потом на мать, и не мог вымолвить ни слова. А я вдруг успокоилась. В голове пронеслось: либо сейчас я сломаюсь, либо начну действовать.
— Хорошо, — сказала я ровным голосом. — Завтра так завтра. Поедем к нотариусу.
Свекровь просияла, Дима облегчённо выдохнул. А я уже знала, что скажу завтра в кабинете.
Ночь перед поездкой к нотариусу я не спала. Лежала на своей половине кровати, смотрела в потолок и слушала, как Дима посапывает рядом. Он, кажется, искренне поверил, что всё решилось миром. Что мама просто погорячилась, а завтра мы съездим, поговорим с людьми и вежливо откажемся. Я не стала его переубеждать.
В голове прокручивались варианты. Я не юрист, не адвокат, но базовые вещи знала: квартира моя, получена в наследство от бабушки, приватизирована на меня задолго до свадьбы. Свекровь там даже не прописана. Продать её без моего согласия невозможно. Но как объяснить это покупателям, которые уже отдали деньги? И главное — как наказать Тамару Степановну за эту дикую наглость?
Под утро я задремала, но разбудил меня запах яичницы и грохот кастрюль. Свекровь хозяйничала на кухне, напевая что-то из советских эстрадных шлягеров.
— Подъём! — закричала она бодрым голосом. — Нас люди ждут! Дима, Таня, вставайте, опаздаем!
Я посмотрела на часы — половина восьмого. К нотариусу мы должны были подъехать к десяти. Дима потянулся, зевнул и поплёлся в душ. Я лежала ещё пару минут, собираясь с мыслями. Потом встала, оделась просто и удобно: джинсы, свитер, никаких украшений. Сегодня я не гость на празднике жизни.
Завтрак прошёл в напряжённой тишине. Свекровь сияла, подкладывала нам еду, комментировала:
— Кушайте хорошо, сегодня день ответственный. Я уже всё продумала: после нотариуса заедем в торговый центр, присмотрим мебель в новый дом. Таня, ты хотела кухню светлую, я помню. Найдём что-то современное.
Я молча ковыряла яичницу. Дима кашлянул:
— Мам, может, не будем забегать вперёд? Сначала разберёмся.
— А чего разбираться? — всплеснула руками она. — Всё уже разобрано. Люди ждут, деньги частично освоены. Таня же не подведёт семью, правда?
Я подняла на неё глаза:
— Тамара Степановна, скажите честно: вы действительно взяли с людей двести тысяч?
Она на мгновение смутилась, но быстро взяла себя в руки:
— Ну да. А что такого? Я же не просто так, я под дело. Они хорошую цену дают, выше рынка. Я им сказала, что хозяйка согласна, что мы семья и всё решим. Они поверили. Ты же не хочешь, чтобы я перед ними опозорилась?
— А то, что вы меня не спросили, вас не смущает? — мой голос оставался ровным, хотя внутри всё кипело.
— Таня, ну чего ты начинаешь? — она отмахнулась, как от надоедливой мухи. — Я старший человек, я лучше знаю, как надо. Вон у подруги моей невестка золотая, свекровь слушается, советуется. А ты всё характер показываешь. Поехали уже, не время для выяснений.
Дима допил кофе и встал:
— Ладно, поехали. Разберёмся на месте.
Мы вышли из квартиры втроём. На улице моросил мелкий осенний дождь. Тамара Степановна накинула свою новую шубу, которую купила на аванс, и гордо прошествовала к машине. Я села на заднее сиденье, Дима за руль. Всю дорогу свекровь щебетала о том, как будет обставлять новый дом, какую детскую сделает для Артёма, где поставит свою канарейку. Я смотрела в окно и молчала.
Нотариальная контора находилась в центре города, в старом здании с высокими потолками и скрипучими половицами. Мы поднялись на второй этаж, вошли в приёмную. Там уже сидели люди: мужчина лет пятидесяти в дорогом пальто и женщина чуть моложе, с красивым, но уставшим лицом. Рядом с ними крутился молодой парень в костюме — риелтор, как я поняла.
Увидев нас, мужчина встал, расплылся в улыбке:
— Тамара Степановна, здравствуйте! А мы уже здесь, переживаем. Это ваша невестка?
Свекровь закивала, подталкивая меня вперёд:
— Да-да, она сама. Таня, познакомься, это Пётр Иванович и Елена, покупатели. Очень хорошие люди.
Пётр Иванович протянул мне руку. Я пожала её, но не улыбнулась. Елена смотрела на меня с надеждой и тревогой.
— Мы так рады, — заговорила она. — Квартира ваша нам очень понравилась. Светлая, тёплая, планировка хорошая. Мы как раз подыскивали для дочери с семьёй, а тут такое совпадение. И цена, спасибо Тамаре Степановне, очень дружественная.
Я перевела взгляд на свекровь. Та стояла с видом благодетельницы.
— Елена, Петр Иванович, — начала я медленно. — Давайте сразу проясним ситуацию.
Но тут дверь кабинета открылась, и пожилая женщина в очках выглянула в коридор:
— Миронова Татьяна Сергеевна? Проходите. Покупатели тоже зайдите. Остальные подождите.
Свекровь попыталась протиснуться следом, но нотариус остановила её рукой:
— А вы кто будете?
— Я мать, — гордо заявила Тамара Степановна. — Я всё организовывала.
— Вы собственник? — строго спросила нотариус.
— Нет, но я...
— Тогда подождите здесь. Приглашаю только стороны сделки.
Свекровь опешила, но осталась в коридоре. Я вошла в кабинет. За мной — покупатели. Дима замешкался на пороге.
— Я с женой, — сказал он. — Можно?
Нотариус махнула рукой:
— Проходите, раз муж.
Кабинет оказался небольшим, заставленным шкафами с папками. Пахло бумагой и кофе. Нотариус села за стол, жестом предложила нам занять стулья напротив.
— Итак, Татьяна Сергеевна, — начала она, листая какие-то бумаги. — Вы собственник квартиры по адресу... — она назвала адрес моей трёшки. — Верно?
— Верно, — ответила я.
— Здесь предварительный договор купли-продажи, составленный риелтором, — она подняла на меня глаза. — Вы подтверждаете своё намерение продать квартиру господину и госпоже Соколовым за сумму четыре миллиона двести тысяч рублей?
Покупатели замерли. Пётр Иванович сжал руки на коленях. Елена смотрела на меня с мольбой.
Я сделала глубокий вдох.
— Нет. Не подтверждаю.
В кабинете повисла тишина. Елена побелела. Пётр Иванович открыл рот, но не смог произнести ни слова. Нотариус сняла очки и внимательно посмотрела на меня.
— Поясните, пожалуйста.
— Эта квартира принадлежит мне. Я не собиралась её продавать, не собираюсь и никогда не собиралась. Никаких договорённостей с покупателями я не достигала. Деньги от них не получала.
Пётр Иванович вскочил:
— Как это не получали? Мы отдали двести тысяч задатка! Вашей свекрови! Она сказала, что вы полностью согласны, что документы готовятся!
Я повернулась к нему:
— Пётр Иванович, я понимаю ваше возмущение. Но я впервые вижу вас вживую. Моя свекровь не имеет никакого права распоряжаться моим имуществом. Она не является моим представителем, у неё нет доверенности. То, что она сделала — самодеятельность, о которой я узнала только вчера.
Елена всхлипнула:
— Но мы же переехать собирались, вещи уже собрали... Дочка так обрадовалась...
Дима сидел рядом со мной, бледный как мел. Он пытался что-то сказать, но я опередила его.
— Мне очень жаль, что так вышло. Я не хотела вас обманывать. Вся эта ситуация создана без моего ведома и согласия.
Нотариус нахмурилась:
— Татьяна Сергеевна, вы подтверждаете, что никаких обязательств перед покупателями не имеете?
— Подтверждаю. И готова это зафиксировать письменно.
Нотариус кивнула, взяла ручку:
— Тогда составьте заявление об отсутствии намерений продавать объект. А вы, господа, — она обратилась к покупателям, — имеете полное право требовать возврата задатка с того, кто его получил. И, заметьте, это пахнет уголовной статьёй.
Я написала заявление, расписалась. Нотариус заверила его, поставила печать. В этот момент дверь кабинета распахнулась, и влетела Тамара Степановна. Видимо, ей надоело ждать.
— Ну что, подписали? — закричала она с порога. — Я же говорила, всё путём будет!
Увидев бледные лица покупателей и моё спокойное выражение, она остановилась.
— В чём дело?
Пётр Иванович шагнул к ней:
— В чём дело? Вы нас обманули! Хозяйка и не думала продавать квартиру! Где наши двести тысяч?
Свекровь отшатнулась:
— Да вы что? Таня, скажи им! Таня, не позорь меня! Деньги я уже потратила!
Я посмотрела на неё и впервые за долгое время улыбнулась:
— Тамара Степановна, это ваши проблемы. Вы брали деньги — вы и отвечайте. Я вас не уполномочивала.
Она побелела так же, как Елена несколько минут назад. Схватилась за сердце:
— Дима! Сынок! Ты видишь, что твоя жена делает? Она меня убивает!
Дима встал между нами, растерянный, раздавленный:
— Мам, ну как ты могла? Зачем?
— Я для вас старалась! — закричала она. — Для семьи! А она... она...
Нотариус поднялась:
— Граждане, прошу покинуть помещение. Разбирайтесь в другом месте. И предупреждаю: если пострадавшие напишут заявление, я обязана дать показания.
Пётр Иванович схватил свекровь за рукав шубы:
— Вы никуда не пойдёте, пока не отдадите деньги.
— Отпустите! — завизжала она. — Я старая женщина, мне плохо!
Елена заплакала в голос. Риелтор, который всё это время стоял в дверях, развёл руками:
— Я же говорил, надо было проверять документы до задатка.
Я взяла Диму за руку:
— Пойдём отсюда.
Мы вышли в коридор, оставив свекровь в окружении разъярённых покупателей. Сзади доносились крики, всхлипывания, угрозы вызвать полицию. Дима шёл молча, глядя в пол.
На улице моросил тот же мелкий дождь. Мы сели в машину. Дима долго сидел, сжимая руль, потом повернулся ко мне:
— Тань, прости меня. Я не знал. Я правда не знал, что она такое удумала.
Я посмотрела на него:
— Я знаю, что не знал. Но теперь вопрос: ты с ней или со мной?
Он закрыл глаза:
— Я с тобой. Но она же мать. Её жалко.
— А меня не жалко? Она мою квартиру продавала без спроса. Мою. Представляешь, если бы я растерялась и подписала?
Дима молчал. Я вздохнула:
— Поехали домой. Нам нужно серьёзно поговорить. Без неё.
Мы завели машину и уехали. Что там происходило в нотариальной конторе дальше, я не знала. Но подозревала, что это только начало.
Мы приехали домой около часа дня. В квартире было тихо и пусто — Артём всё ещё был в садике, я отпросилась с работы, чтобы съездить к нотариусу. Дима прошёл на кухню, сел за стол и уставился в одну точку. Я поставила чайник, хотя пить совсем не хотелось. Нужно было чем-то занять руки.
— Тань, — наконец подал голос Дима. — Что теперь будет?
Я повернулась к нему:
— А ты как думаешь? Она взяла чужие деньги. Двести тысяч. Потратила их на шубу и стенку. Теперь эти люди будут требовать их назад.
— Но если она не отдаст?
— Значит, будут судиться. Или заявление в полицию напишут. Мошенничество — это не шутки.
Дима побледнел ещё сильнее:
— В полицию? Маму? Тань, ну может, не надо? Давай как-то решим миром.
Я села напротив него:
— Дима, послушай меня внимательно. Я не собираюсь писать заявление. Это не моё дело. Пусть покупатели сами решают. Но если они придут ко мне с вопросами, врать я не стану. Расскажу всё как есть.
— Но она же мать...
— А я кто? — перебила я. — Я твоя жена. Мать твоего ребёнка. Она хотела продать мою квартиру. Без моего согласия. Ты понимаешь, что это вообще за гранью?
Дима опустил голову. Я вздохнула, налила ему чай:
— Выпей. Легче не станет, но организм спасибо скажет.
Он взял кружку, но так и не отпил. Сидел, смотрел в одну точку. Я понимала его состояние: с одной стороны — мать, с другой — жена. Выбирать между ними невозможно, но сейчас выбора не оставили.
Прошёл час. Дима ушёл в зал, включил телевизор, но я слышала, что он просто щёлкает каналы, не останавливаясь ни на одном. Я достала ноутбук, попыталась работать, но мысли возвращались к утренней сцене. Интересно, чем всё закончилось в нотариальной конторе?
Вопрос разрешился сам собой около трёх часов. В дверь позвонили. Я пошла открывать, думая, что это почта или соседи. На пороге стояла Тамара Степановна.
Вид у неё был жалкий. Шуба расстегнута, волосы растрепались, тушь потекла под глазами. Она влетела в прихожую, даже не разуваясь, и закричала:
— Дима! Дима, иди сюда! Твоя жена меня чуть не угробила!
Из зала вышел Дима. Увидев мать, он растерялся:
— Мам, ты как?
— Как? Пешком! Эти бандиты меня в машину затолкали, везли куда-то, требовали деньги! Я еле вырвалась!
Я прислонилась к стене, скрестив руки на груди:
— Какие бандиты? Покупатели, что ли?
— Какие они покупатели! — заверещала свекровь. — Рэкетиры! Они меня чуть не убили! Сказали, если до завтра не верну двести тысяч, пойдут в полицию и на зону меня отправят!
Она рухнула на пуфик, схватилась за сердце:
— Дима, сынок, ты же не дашь меня в обиду? Ты же мать любишь?
Дима растерянно переводил взгляд с меня на неё:
— Мам, ну а что я могу сделать? Ты сама виновата.
— Я виновата? — она вскочила, будто подброшенная пружиной. — Я для вас старалась! Для семьи! А твоя жена, — она ткнула в меня пальцем, — всё испортила! Если бы она подписала, ничего бы не было!
Я рассмеялась. Не выдержала. Этот абсурд уже нельзя было воспринимать всерьёз.
— Тамара Степановна, вы вообще слышите себя? Я должна была подписать бумаги, потому что вы взяли чужие деньги? А если бы они миллион взяли? Я бы тоже должна была соглашаться?
— А хоть бы и миллион! — закричала она. — Мы же семья! У нас всё общее!
— Ничего у нас не общее, — твёрдо сказала я. — Моя квартира — моя. Мои деньги — мои. Ваши долги — ваши.
Она задохнулась от возмущения, повернулась к сыну:
— Дима, ты слышишь? Она меня позорит! Она из меня врага делает!
Дима молчал. Он смотрел куда-то в пол и молчал. Я видела, как ему тяжело, но вмешиваться не собиралась. Этот разговор должен был случиться давно.
Свекровь поняла, что сын не спешит на помощь, и сменила тактику. Всхлипнула, вытерла глаза платочком, заговорила жалобно:
— Димочка, я же старая. У меня сердце больное. Если эти бандиты заявят, меня посадят. Ты хочешь, чтобы твоя мать в тюрьме сгнила?
— Никто тебя не посадит, — глухо ответил Дима. — Ну, если только ты сама не доведешь.
— Ах так? — она снова взвилась. — Значит, ты против матери? Значит, я для тебя никто? Она тебя окрутила, змея подколодная!
Я устало вздохнула:
— Знаете что, Тамара Степановна. Давайте спокойно всё обсудим. Вы взяли деньги. Двести тысяч. Их нужно вернуть. У вас есть что-то из того, что вы купили? Шуба, стенка, золото?
Она насторожилась:
— Ну есть. А что?
— Продайте. Верните долг. И проблема решится.
— Ты с ума сошла? — она выпучила глаза. — Шубу новую продавать? Я её только неделю ношу! А стенку мы в зал поставили, ты что, не видела? Это же качественная мебель!
— Значит, продавайте золото.
— Золото — это инвестиции! — отрезала она.
Я развела руками:
— Тогда ищите другие варианты. Но деньги отдавать придётся. Иначе они действительно пойдут в полицию. И знаете, я их пойму.
Свекровь посмотрела на меня с ненавистью:
— Ты радуешься, да? Радуешься, что я в беду попала?
— Нет. Я просто пытаюсь найти выход. Но помогать вам за свой счёт я не собираюсь. У меня ребёнок, ипотека, кредиты. Лишних двухсот тысяч у нас нет.
Она перевела взгляд на Диму:
— А ты? Ты тоже не поможешь матери?
Дима поднял голову. Лицо у него было серое, измученное:
— Мам, я правда не знаю, где взять такие деньги. У нас на карте сейчас от силы тысяч пятьдесят. И те до зарплаты дотянуть.
— Так займи! — закричала она. — У друзей займи! У меня подруга есть, Люба, она даст, я знаю!
— Так берите у Любы, — вставила я. — Вы же с ней дружите.
Свекровь задохнулась от злости:
— Ты... ты... да как ты смеешь со мной так разговаривать! Я твоему мужу жизнь дала! Я его вырастила! А ты меня в грязь втаптываешь!
Она снова схватилась за сердце, закатила глаза, начала оседать на пуфик. Дима бросился к ней:
— Мам! Мам, тебе плохо? Воды принести?
— Валерьянки, — простонала она. — И таблетку. У меня сердце разрывается.
Я молча пошла на кухню, налила воды, нашла валерьянку. Поставила перед ней стакан:
— Пейте.
Она выпила, всхлипывая. Посидела минуту, потом поднялась:
— Я к Любе пойду. Она добрая, она поможет. А вы... — она обвела нас взглядом, полным презрения, — вы ещё пожалеете, что со мной так обошлись.
И вышла, хлопнув дверью так, что с полки в прихожей упала шапка.
Мы с Димой остались одни. Он сел на пуфик, который только что занимала мать, закрыл лицо руками. Я присела рядом, положила руку ему на плечо:
— Дима, прости. Но я не могла иначе.
— Я знаю, — глухо сказал он. — Ты права. Просто... это мать. Как я могу её бросить?
— Ты её не бросаешь. Ты просто не даёшь ей сесть нам на шею. Это разные вещи.
Он поднял на меня глаза:
— А если она правда в полицию попадёт?
— Тогда будем решать. Но сначала пусть попробует сама выпутаться. Может, до неё дойдёт.
Дима кивнул, но я видела, что он не верит. Внутри у него разрывалось всё.
Остаток дня прошёл в напряжённом ожидании. Я забрала Артёма из сада, накормила ужином, уложила спать. Дима сидел в зале, делал вид, что смотрит телевизор, но я знала, что он ждёт звонка. И звонок раздался около девяти вечера.
Я услышала, как Дима говорит в трубку:
— Да, Люба? Что? Прямо сейчас? Ну ладно, я сейчас выйду.
Он зашёл на кухню, где я мыла посуду:
— Тань, это подруга матери. Говорит, мама у неё, плохо себя чувствует. Просит меня приехать, забрать.
Я вытерла руки:
— Ехать куда? Далеко?
— На другой конец города. Люба там живёт.
— Ночью? Дима, завтра на работу.
— Тань, ну как я не поеду? Вдруг правда плохо?
Я вздохнула:
— Ладно, поезжай. Но будь осторожен. И если что — звони.
Он кивнул, чмокнул меня в щёку и ушёл. Я осталась одна, прислушиваясь к тишине в квартире. Артём спал, канарейка свекрови молчала, накрытая тряпкой. Странно, но без неё в квартире стало легче дышать.
Дима вернулся через два часа. Я не спала, ждала его. Он вошёл уставший, злой.
— Ну что там?
— Всё нормально. Разыграла спектакль. Сидела у Любы, пила чай с тортом, жаловалась на жизнь. Сердце у неё прошло, как только я приехал.
— И что теперь?
— Люба дала ей денег. Тридцать тысяч. Сказала, больше нет. Мать теперь думает, что делать.
— А покупатели звонили?
— Звонили. Сказали, что дают неделю. Иначе заявление.
Мы легли спать. Я долго ворочалась, думая о том, что будет дальше. Свекровь не успокоится, это точно. Она будет искать виноватых, и главная виноватая — я. Но я была готова к бою.
На следующее утро начался новый этап. Тамара Степановна объявила бойкот. Она перестала со мной разговаривать, демонстративно не замечала, когда я входила в комнату. Но при этом продолжала жить в нашей квартире, есть нашу еду, пользоваться нашим интернетом.
Дима метался между нами, пытаясь быть дипломатом. Он просил меня:
— Тань, ну поговори с ней. Она же мать.
Я отвечала:
— Пусть первая сделает шаг. Я ничего плохого не сделала.
Прошло три дня. Покупатели звонили каждый день, требовали деньги. Свекровь продала золотой браслет, наскребла ещё сорок тысяч. Но до двухсот было далеко.
На четвёртый день случилось то, чего я боялась. Вечером в дверь позвонили. Я открыла — на пороге стояли Пётр Иванович и Елена.
— Татьяна, извините, что без звонка, — начал Пётр Иванович. — Но мы уже не знаем, что делать. Ваша свекровь трубку не берёт. Мы хотим поговорить с вами.
Я впустила их. Свекровь в это время сидела в зале, смотрела телевизор. Увидев гостей, она побелела и попыталась сбежать в спальню, но я остановила:
— Тамара Степановна, к вам пришли.
Пришлось садиться за стол. Я разлила чай, достала печенье. Елена выглядела уставшей и заплаканной.
— Тамара Степановна, — начала она. — Мы понимаем, что вы хотели как лучше. Но нам очень нужны деньги. Мы дочери обещали, мы уже договор с продавцом другой квартиры подписали, задаток внесли. Если мы не получим свои двести тысяч назад, мы потеряем уже свои деньги.
Свекровь молчала, глядя в чашку.
Пётр Иванович добавил жёстче:
— Мы не хотим идти в полицию. Вы пожилой человек, нам вас жалко. Но если вы не вернёте деньги до пятницы, у нас не останется выбора.
Свекровь подняла голову. Посмотрела на меня. В её глазах я увидела то, чего не ожидала — мольбу.
— Таня... — тихо сказала она. — Помоги.
Я замерла. Вот оно. Момент, которого я ждала. Она впервые попросила помощи у меня, а не у сына.
— Чем я могу помочь? — спросила я.
— Дай денег. Хотя бы часть. У тебя же есть. Ты квартиру сдаёшь, ты копишь. Дай, я потом верну.
Я посмотрела на неё долгим взглядом:
— Тамара Степановна, я вам не дам. Потому что знаю: вы не вернёте. Но я могу предложить другое.
Все замерли.
— Я знаю людей, которым срочно нужна шуба. Дорогая, почти новая. И мебель. Если вы продадите всё, что купили на эти деньги, возможно, соберёте нужную сумму.
Свекровь вспыхнула:
— Опять ты за своё! Унизить меня хочешь!
— Нет. Хочу помочь вам выпутаться. Выбирайте: или шуба, или полиция.
Тишина в комнате стала густой, как кисель. Елена смотрела на свекровь с надеждой. Пётр Иванович — с интересом. Дима, который вышел из спальни и стоял в дверях, — с ужасом.
Свекровь сжала губы, помолчала минуту, потом тихо сказала:
— Ладно. Продам.
Я кивнула:
— Завтра утром поедем в комиссионку. Я помогу вам договориться о цене.
Покупатели облегчённо выдохнули. Елена даже улыбнулась:
— Спасибо вам, Татьяна. Вы нас спасаете.
Когда они ушли, свекровь сидела на кухне, глядя в стену. Я подошла к ней:
— Тамара Степановна, я не враг вам. Правда. Я просто хочу, чтобы всё было по-честному.
Она повернулась ко мне. В глазах стояли слёзы:
— Ты думаешь, я не понимаю? Понимаю. Но так обидно... Я же хотела как лучше.
— Знаю. Но лучше — это когда спрашивают. А не когда решают за других.
Она кивнула. Впервые за всё время — кивнула, соглашаясь.
Мы сидели на кухне вдвоём, пили остывший чай, и молчали. Дима заглянул, увидел нас, удивился и тихо ушёл обратно в зал.
Наутро мы поехали в комиссионку. Шубу оценили в сто двадцать тысяч, стенку — в шестьдесят. Золото, которое ещё осталось, потянуло на двадцать. Итого ровно двести. Свекровь подписала бумаги, получила деньги и в тот же день отдала их покупателям.
Вечером мы сидели в пустом зале — стенки больше не было. На месте, где она стояла, остались только светлые прямоугольки обоев. Свекровь вздохнула:
— Красивая была стенка.
Я посмотрела на неё:
— Новую купите. Когда-нибудь.
Она усмехнулась:
— Ты оптимистка.
— Нет. Я реалистка.
Дима обнял нас обеих. Странно, но в этот момент я почувствовала что-то похожее на мир. Хрупкий, ненадёжный, но мир.
Но я знала: это ещё не конец. Свекровь оставалась в нашей квартире. И старые привычки умирают тяжело.
После того как свекровь продала шубу и стенку, в квартире стало как-то пусто. Не только физически — исчезла мебель, освободилось место в шкафу. Пусто стало и в отношениях. Тамара Степановна притихла, перестала командовать, реже выходила из зала, где теперь на месте стенки сиротливо стоял старый диван. Канарейка её тоже притихла, будто чувствовала настроение хозяйки.
Я не обольщалась. Я понимала, что это затишье перед бурей. Свекровь не из тех, кто сдаётся после первого поражения. Она просто перегруппировывается, ищет новые способы доказать, что она здесь главная.
Прошла неделя. Мы жили в напряжённом нейтралитете. Я работала, забирала Артёма из сада, готовила ужин. Свекровь сидела в зале, смотрела телевизор или листала журналы. Дима пропадал на работе, возвращался поздно, валился с ног. Ипотека, кредиты, расходы — всё это давило на него. Я видела, как он устаёт, но ничем не могла помочь.
Однажды вечером, когда я мыла посуду после ужина, свекровь неожиданно вышла на кухню. Села за стол, закурила — хотя раньше принципиально курила только на лестнице, чтобы «не травить ребёнка».
— Тань, — сказала она негромко. — Поговорить надо.
Я вытерла руки, повернулась к ней:
— Говорите.
Она затянулась, выпустила дым в открытую форточку:
— Я тут подумала... Долго сидела, думала. Ты, наверное, считаешь меня врагом.
— Я вас не считаю врагом. Я считаю вас человеком, который не уважает чужие границы.
Она усмехнулась:
— Умная ты. Слова правильные знаешь. Границы... А я по-простому жила. Всё общее, всё своё. Для сына ничего не жалела, а он теперь... — она махнула рукой.
— Тамара Степановна, для сына вы всё сделали. Он вырос, у него своя семья. Это не значит, что он вас предал.
— А что это значит? — она подняла на меня глаза. В них стояла усталость и что-то похожее на боль.
— Это значит, что теперь у него другие обязательства. Перед женой, перед ребёнком. Вы же сами замужем были, должны понимать.
Она помолчала, потом тихо сказала:
— Я не хотела тебе зла. Правда. Думала, что помогаю. Что мы вместе, одна семья, и всё по-честному.
— По-честному — это когда спрашивают. А вы не спросили. Вы решили за меня.
— Привыкла, — вздохнула она. — Я всю жизнь за всех решала. За Димку, за его отца, пока он не ушёл. А теперь, выходит, никому не нужна.
Я села напротив неё. Впервые за долгое время мы говорили не как враги, а как две уставшие женщины.
— Вы нужны. Дима вас любит. Артём к вам тянется. Но любить — это не значит разрешать всё.
Она кивнула, затушила сигарету:
— Ладно. Что дальше-то делать? Жить мне тут нельзя, я понимаю. Мы друг друга съедим.
Я удивилась её прямотe:
— А есть куда ехать?
— Нет, — честно ответила она. — Деньги все ушли на долги. Шубу продала, стенку, золото. Осталось тысяч тридцать. На них даже комнату не снимешь.
Я задумалась. Предложение, которое созревало в голове последние дни, нужно было озвучивать. Я боялась, что она неправильно поймёт, но другого выхода не видела.
— Тамара Степановна, есть вариант. Моя трёшка, та самая, которую вы хотели продать, сейчас сдаётся. Жильцы съезжают через месяц. Я могу не искать новых, а пустить туда вас.
Она подняла брови:
— В смысле? Ты меня выселяешь?
— Я предлагаю вам отдельное жильё. Бесплатно. Вы будете жить одна, без нас. Приходить в гости, когда захотите. Забирать Артёма из сада, если мне нужно. Но жить отдельно.
Она молчала долго. Я видела, как в ней борются гордость, обида и здравый смысл.
— А Дима что скажет?
— Дима поддержит. Мы это обсуждали.
На самом деле мы не обсуждали. Но я знала, что он согласится. Потому что это был единственный способ сохранить и семью, и его отношения с матерью.
Свекровь встала, подошла к окну. Смотрела в темноту за стеклом:
— Значит, высылаешь. Как нашкодившего котёнка.
— Я предлагаю вам свободу. Вы же сами говорили, что вам нужен свой угол. Вот он будет. Моя трёшка большая, светлая. Будете жить, как хотите. Хотите — кота заведите, хотите — гостей зовите. Никто слова не скажет.
Она обернулась:
— А если я опять начну твои вещи переставлять? Там же всё твоё останется?
— Там останется мебель и техника. Остальное я вывезу. Но если вы начнёте хозяйничать, как здесь, я просто продам квартиру. И тогда вы останетесь на улице. Честно предупреждаю.
Она усмехнулась:
— Жёстко ты со мной.
— Я с вами по-честному. В первый и последний раз.
В этот момент в коридоре хлопнула дверь — пришёл Дима. Он заглянул на кухню, увидел нас вдвоём, напрягся:
— Всё нормально?
— Заходи, — позвала я. — Мы тут с твоей мамой квартиру обсуждаем.
Дима сел за стол, настороженно глядя то на меня, то на мать. Я коротко пересказала свой план. Он слушал, и лицо его постепенно светлело.
— Мам, это же отличный вариант, — осторожно сказал он. — Ты будешь рядом, но отдельно. И Таня права — так мы все сохраним нервы.
Свекровь посмотрела на сына долгим взглядом:
— А ты сам чего хочешь?
— Я хочу, чтобы мы все были живы и здоровы. Чтобы мама была рядом, но чтобы в моём доме был мир.
Она вздохнула:
— Ладно. Уговорили. Когда переезжать?
— Через месяц. Жильцы съезжают первого числа.
Месяц до переезда тянулся медленно. Мы все старались избегать конфликтов, но это было трудно. Свекровь то впадала в уныние, то снова начинала командовать. Однажды я застала её за перестановкой кастрюль на кухне.
— Тамара Степановна, что вы делаете?
— А что? — она вздёрнула подбородок. — Я просто порядок навожу.
— Это моя кухня. Я сама решаю, где чему стоять.
Она поджала губы, но кастрюли вернула на место. Маленькая победа, но важная.
Дима в этот месяц работал за двоих. Брал подработки, задерживался допоздна. Я видела, как он устаёт, и однажды ночью, когда мы лежали в постели, спросила:
— Дим, ты как? Держишься?
— Держусь, — ответил он устало. — Тань, я тебе благодарен. За то, что ты с мамой сделала. Я думал, вы друг друга убьёте, а ты ей выход предложила.
— Я не ради неё. Я ради нас. И ради Артёма. Чтобы он рос в нормальной обстановке.
Он обнял меня:
— Я знаю. Спасибо.
Первого числа, как и договаривались, жильцы съехали. Мы поехали смотреть квартиру. Трёшка моей бабушки находилась в старом районе, но дом был крепкий, кирпичный. Квартира светлая, с высокими потолками, с большой лоджией. Свекровь ходила по комнатам, трогала стены, заглядывала в шкафы.
— Хорошо тут, — сказала она негромко. — Просторно. Бабка твоя с умом жила.
— Да, бабушка любила эту квартиру, — ответила я. — Она здесь всю жизнь прожила.
— А ты не жалеешь, что мне её отдаёшь? Вдруг я тут всё испорчу?
Я посмотрела на неё:
— Это не подарок. Это временное решение. Если будете жить по-человечески, будете жить здесь. Если начнётся прежнее — продам. Я серьёзно.
— Верю, — усмехнулась она. — Ты у меня уже наученная.
Переезд занял два дня. Вещей у свекрови было немного — диван, телевизор, канарейка, пара коробок с посудой и одеждой. Мы с Димой помогли всё перевезти, расставить. Я выделила ей комнату, которая раньше была бабушкиной, показала, где что лежит.
Вечером, когда всё было готово, мы сидели на кухне втроём — я, Дима и свекровь. Она сварила пельмени, нарезала салат. Впервые за долгое время мы ели вместе без напряжения.
— Ну что, — сказала свекровь, поднимая рюмку с наливкой. — Давайте выпьем за новую жизнь. За то, чтобы у всех всё было хорошо.
Мы чокнулись. Дима облегчённо улыбнулся. Я тоже позволила себе расслабиться.
— Только одно условие, — добавила свекровь, хитро прищурившись. — Вы ко мне в гости будете ходить. С Артёмкой. А то я тут одна с канарейкой с ума сойду.
— Будем, — пообещал Дима. — Каждые выходные.
Я кивнула:
— И в будни, если нужно. Забирать Артёма, сидеть с ним. Вы же хотели внуку помогать?
— Хотела, — вздохнула она. — Только по-своему. Теперь буду по-вашему.
Мы просидели до полуночи. Говорили о всякой ерунде, вспоминали смешные случаи из жизни. Свекровь рассказала, как Дима в детстве умудрился засунуть голову между прутьями балкона и его вытаскивали пожарные. Я рассказала, как моя бабушка гоняла веником местных хулиганов. Было легко и просто.
Когда мы уходили, свекровь стояла в дверях, кутаясь в старую шаль:
— Тань, — окликнула она меня в прихожей. — Спасибо тебе. Я дура была, прости.
Я обернулась:
— Проехали. Живите спокойно.
— Буду стараться.
Мы спустились вниз, сели в машину. Дима повернулся ко мне:
— Ты веришь, что она изменится?
— Не знаю. Но шанс дать обязана. Хотя бы ради тебя и Артёма.
— Ты у меня мудрая, — улыбнулся он.
— Я у тебя уставшая. Поехали домой.
Прошло полгода. Свекровь живёт в моей трёшке и, кажется, даже довольна. Она завела кота, подружилась с соседками, иногда приходит к нам в гости с пирожками. Командовать перестала — видимо, поняла, что в её нынешнем положении это опасно. Мы с Димой по-прежнему платим ипотеку за свою двушку, но теперь это наш дом. Только наш.
Иногда я думаю: правильно ли я поступила? Может, надо было настоять на продаже квартиры, чтобы свекровь искала жильё сама? Но потом смотрю на Диму, который перестал прятать глаза, на Артёма, который обожает ездить к бабушке в гости, и понимаю: да, правильно.
Семья — это не когда все живут в одной куче и лезут друг другу в душу. Семья — это когда у каждого есть своё пространство, но при этом есть общее. Мы нашли свой баланс. Хрупкий, но настоящий.
Вчера свекровь позвонила и сказала:
— Тань, я тут варенье сварила. Клубничное. Приезжайте завтра с Артёмкой, я вас чаем напою. И Диму зови.
— Приедем, — ответила я.
И правда приедем. Потому что она не свекровь уже. Она бабушка моего сына. И, кажется, мы наконец-то научились быть семьёй.
А как бы вы поступили на моём месте? Оставили бы свекровь жить с собой или сделали так же? Или, может, вообще послали бы её подальше после той истории с нотариусом? Делитесь в комментариях, мне правда интересно ваше мнение.
После переезда свекрови прошло два года. Два года, которые изменили всё. Я часто вспоминаю тот день у нотариуса и думаю: а что, если бы я повела себя иначе? Если бы испугалась, сдалась, подписала те бумаги? Наверное, сейчас мы бы жили все вместе в том самом доме за городом, и я бы каждый день мечтала о том, чтобы провалиться сквозь землю.
Но я не сдалась. И теперь у нас всё иначе.
Свекровь освоилась в моей трёшке довольно быстро. Сначала она звонила каждый день с вопросами: где лежат запасные лампочки, можно ли переставить диван, не против ли я, если она повесит свои занавески. Я отвечала терпеливо, но твёрдо: лампочки в кладовке, диван можно, занавески — нет, потому что они испортят общий вид. Она ворчала, но соглашалась.
Через полгода звонки стали реже. Она нашла себе занятие — записалась в клуб садоводов при местном ДК, хотя никакого сада у неё не было. Зато появились новые подруги, с которыми она ездила на экскурсии, ходила в театр, обсуждала рассаду на подоконниках. Иногда она приносила нам странные растения в горшочках: «Это вам, для здоровья, сами вырастили».
Артём её обожал. Для него бабушка стала не вечным источником конфликтов, а местом, куда можно приехать в выходные, поесть вкусных пирожков и посмотреть старые мультики по её допотопному телевизору. Свекровь души в нём не чаяла, баловала, но в меру — я поставила условие: никаких гор сладкого и планшета до упора. Она, к моему удивлению, слушалась.
С Димой отношения у них тоже наладились. Он заезжал к ней после работы раз в неделю, помогал с продуктами, чинил розетки, вешал полки. Она встречала его с пирожками, расспрашивала о работе, о наших планах. Иногда я ловила себя на мысли, что ревную — они сидят на кухне, пьют чай, о чём-то шепчутся. Но потом напоминала себе: это его мать. Она имеет право.
Я сама приезжала к ней реже. Не потому, что не хотела — просто работы было много. Дизайн-проекты сыпались один за другим, я набрала постоянных клиентов, и иногда приходилось сидеть до ночи. Свекровь звонила, интересовалась, не нужна ли помощь с Артёмом. Я отказывалась — справлялась сама. Но однажды, когда у меня горел дедлайн, а Артёма нужно было забирать из сада, я сдалась.
— Тамара Степановна, вы не могли бы забрать его сегодня? Я до ночи буду работать.
Она обрадовалась так, будто я предложила ей путёвку на курорт:
— Конечно! Я мигом. Во сколько забирать? Может, я его к себе возьму, переночует? У меня как раз пирожки с капустой.
Я согласилась. Артём уехал к бабушке с таким восторгом, будто его ждал Диснейленд. А я просидела до двух ночи, сдала проект и выдохнула. Утром позвонила свекровь:
— Тань, ты как? Выспалась? Я Артёма в сад отведу, не волнуйся. И вообще, если надо, ты всегда зови. Я же бабушка, мне в радость.
Я поблагодарила и положила трубку. Странно, но в груди потеплело.
Так и повелось. Свекровь стала моей палочкой-выручалочкой. Она забирала Артёма, когда я зашивалась, сидела с ним, если он болел, кормила его обедами и почему-то никогда не попрекала меня тем, что я плохая мать. Наоборот, однажды сказала:
— Ты молодец, Тань. Работаешь, ребёнка растишь, дом держишь. Я в твои годы так не умела.
Я чуть чаем не поперхнулась. Это было первое признание от неё за всё время.
Дима радовался нашим новым отношениям как ребёнок. Он буквально светился, когда мы втроём — я, он и мать — сидели на кухне и пили чай. Иногда я ловила его взгляд, полный благодарности, и понимала: я сделала правильно. Не для свекрови. Для него. Для нас.
Но жизнь — штука непредсказуемая. Как раз тогда, когда всё устаканилось, грянул новый удар.
В мае, когда вовсю цвели яблони, а Артём готовился к выпускному в саду, позвонила свекровь. Голос у неё был странный — не обычный бодрый, а какой-то притихший.
— Тань, приезжай сегодня, если можешь. Поговорить надо.
— Что случилось? — насторожилась я.
— Приезжай, вечером. Димку тоже захвати.
Я занервничала. Весь день прокручивала в голове варианты: заболела, деньги нужны, опять вляпалась в историю? Дима, когда я ему позвонила, тоже напрягся:
— Может, сразу поехать?
— Сказала вечером, значит, вечером. Работу бросать не будем.
Вечером мы приехали к ней. Свекровь встречала нас в парадном халате, накрыла стол — чай, пирожки, варенье. Но вид у неё был не праздничный. Она суетилась, ставила чашки, перекладывала салфетки и всё не начинала разговор.
— Мам, — не выдержал Дима. — Ты чего хотела? Говори уже.
Она села напротив, сложила руки на коленях:
— Я тут это... В общем, нашла я себе мужика.
Я поперхнулась чаем. Дима вытаращил глаза:
— Кого?
— Мужика, — повторила она. — Нормального мужика. Познакомились в клубе садоводов. Он тоже одинокий, жена умерла. Зовут Иван Петрович. Мы уже три месяца встречаемся.
Я переглянулась с Димой. Он был в таком же шоке, как и я.
— Мам, ты серьёзно? — спросил он.
— А что такого? — она вдруг обиделась. — Мне шестьдесят два, я ещё не старуха. Имею право на личную жизнь.
— Имеешь, конечно, — пришла я в себя. — Мы просто удивились. Ты никогда не говорила.
— А чего говорить? Сглазить боялась. Иван Петрович хороший, инженер на пенсии, квартира у него своя, дети взрослые. Мы уже и про свадьбу думаем.
— Свадьбу? — Дима схватился за голову.
— А что? — свекровь поджала губы. — Ты против?
— Мам, я не против. Я просто... Неожиданно.
Я смотрела на свекровь и видела в ней что-то новое. Глаза блестят, щёки разрумянились, в жестах появилась какая-то девичья суетливость. Она и правда влюбилась. В шестьдесят два года.
— Расскажите про него, — попросила я. — Чем занимается, какой он?
Свекровь оживилась:
— Ой, Таня, это такой интеллигентный человек! В театры меня водит, книжки обсуждает, цветы дарит без повода. У него дача под городом, мы туда ездили уже. Он мне розы показал, которые сам вырастил. Представляешь? Розы!
Я улыбнулась. Впервые за долгое время я видела её счастливой. Не той показной счастливостью, когда она хвасталась шубой или золотом, а настоящей, тёплой.
— Мам, а как вы познакомились? — спросил Дима.
— В клубе. Он пришёл лекцию прочитать про удобрения, а я сидела в первом ряду. После лекции подошла спросить про помидоры, а он предложил чай попить. Ну и закрутилось.
— А чего раньше не сказала? — спросила я.
— Боялась. Думала, вы осудите. Что старая, туда же. А Иван Петрович говорит: не бойся, дети поймут. Он со своими уже поговорил, они нормально отнеслись.
Мы с Димом переглянулись. Я кивнула ему — поддержи.
— Мам, мы только за тебя рады, — сказал Дима. — Если он хороший человек, почему нет?
— Правда? — она просияла. — А я переживала. Думала, ты скажешь, что я с ума сошла.
— Ты не сошла, — улыбнулась я. — Ты жизнь продолжаешь. Это правильно.
Свекровь всплакнула. Вытерла глаза платочком, засмеялась:
— Ой, дура старая, развела сырость. Ладно, давайте чай пить, я ещё пирожков напекла.
Вечер прошёл тепло. Она показывала фотографии Ивана Петровича в телефоне, рассказывала, как они ездили на выставку, как он помог ей чинить кран. Мы слушали и удивлялись: оказывается, в нашей свекрови столько жизни, столько нежности, столько желания любить и быть любимой. Просто раньше она не знала, куда это деть, вот и лезла в нашу жизнь.
Через месяц они подали заявление в загс. Свадьбу играли скромно — в кругу близких. Мы с Димой были свидетелями, Артём нёс подушечку с кольцами. Иван Петрович оказался именно таким, как описывала свекровь — высокий, седой, с добрыми глазами и спокойным голосом. Он смотрел на неё с такой нежностью, что даже мне становилось тепло.
— Берегите её, — сказал Дима Ивану Петровичу после росписи.
— Обязательно, — ответил тот. — Она у меня теперь под охраной.
Свекровья трёшка, моя бывшая бабушкина квартира, опустела. Она переехала к мужу, а квартиру предложила нам:
— Сдавайте или продавайте. Мне теперь здесь ни к чему.
Я задумалась. Продавать не хотелось — это память о бабушке. Но и оставлять пустой тоже не дело. Мы с Димой посовещались и решили: пока будем сдавать, а там видно будет.
Прошёл ещё год. У свекрови всё хорошо. Она звонит реже, но когда звонит — голос счастливый, молодой. Они с Иваном Петровичем ездят по Золотому кольцу, копаются на даче, ходят в бассейн. Иногда она забегает к нам — просто так, на пирожки. И каждый раз я вижу, как она изменилась. Исчезла та вечная неудовлетворённость, та агрессия, та жажда командовать. Осталась просто женщина, которая наконец-то нашла своё место в жизни.
Недавно мы сидели на кухне, пили чай. За окном шёл снег, Артём рисовал в зале, Дима читал новости. Свекровь вдруг сказала:
— Тань, а ведь ты меня спасла.
— Я? — удивилась я. — Чем?
— Тем, что не дала тогда меня раздавить. Если бы ты сдалась, если бы подписала те бумаги, я бы до сих пор жила с вами, командовала, портила вам жизнь. А так — вытолкнула меня в самостоятельную жизнь. И я себе нашла человека, нашла дело, нашла счастье. Спасибо тебе.
Я смотрела на неё и чувствовала, как к глазам подступают слёзы. Сколько всего было между нами: скандалы, обиды, нотариус, полиция, шуба, проданная в комиссионку. И вот она сидит напротив, моя свекровь, и благодарит меня.
— Вы сами справились, — сказала я. — Я просто не мешала.
— Ты больше, чем не мешала. Ты дала мне шанс. Шанс стать другой.
Мы обнялись. Впервые по-настоящему, не для галочки. Дима заглянул на кухню, увидел нас и улыбнулся.
— Я вас люблю, — сказал он. — Обеих.
Артём прибежал на шум, влез в наши объятия. Мы стояли вчетвером посреди кухни, и я думала: вот она, семья. Не та, где все живут в одной куче и лезут в душу. А та, где у каждого своя жизнь, но есть место для любви.
Потом свекровь уехала домой, к своему Ивану Петровичу. Мы с Димой сидели на диване, смотрели телевизор и молчали. Хорошо молчали.
— Тань, — сказал вдруг Дима. — Ты у меня золотая.
— Знаю, — улыбнулась я.
— Нет, правда. Не каждая бы выдержала то, что ты выдержала. И не каждая смогла бы простить.
— Я не простила, — честно ответила я. — Я просто поняла. Это разные вещи.
— И то хорошо.
Мы замолчали. За окном падал снег, Артём сопел в своей комнате, а на душе было удивительно спокойно. Всё, что случилось, случилось не зря. Каждая ссора, каждая обида, каждая слеза — всё это привело нас туда, где мы сейчас. К миру. К пониманию. К любви.
Я не знаю, что будет завтра. Может быть, свекровь снова начнёт командовать. Может быть, мы поссоримся из-за чего-то нового. Но сегодня у нас есть этот вечер, этот снег за окном и это тепло внутри. И этого достаточно.
А как у вас складываются отношения со свекровью? Удалось найти общий язык или до сих пор воюете? Делитесь историями в комментариях, мне правда интересно. Иногда чужой опыт помогает увидеть выход там, где, кажется, его нет.
Прошло ещё полтора года. Если честно, я иногда просыпаюсь и думаю: а не приснилось ли мне всё это? Та нотариальная контора, тот крик свекрови «не позорь меня!», та проданная шуба, те слёзы и скандалы. Но нет, не приснилось. Просто жизнь повернулась так, что даже самые страшные бури когда-нибудь заканчиваются штилем.
Свекровь с Иваном Петровичем жили душа в душу. Мы виделись реже, чем хотелось бы Диме, но чаще, чем я могла предположить. Обычно раз в две недели мы собирались у них на даче или у нас дома. Иван Петрович оказался отличным мужиком: спокойным, рассудительным, с хорошим чувством юмора. Он мастерски гасил любые конфликты, которые иногда ещё вспыхивали между мной и свекровью.
Однажды, когда Тамара Степановна снова начала учить меня, как правильно солить огурцы, он мягко перебил её:
— Томочка, а помнишь, как ты в прошлом году мои огурцы солила? Я тогда чуть язык не проглотил, так вкусно было. Таня, дай я запишу твой рецепт, а то Тома вечно по памяти делает, а я хочу научиться.
И всё. Конфликт исчез, свекровь заулыбалась, а я получила спасительную паузу. Я смотрела на Ивана Петровича и понимала: вот он, дипломат от бога.
Артём к тому времени пошёл в первый класс. Свекровь присутствовала на линейке — сияющая, в новом платье, которое ей купил Иван Петрович. После линейки она подошла ко мне и тихо сказала:
— Тань, я так рада, что дожила до этого момента. Спасибо тебе.
— За что? — удивилась я.
— За то, что ты не запретила мне видеться с внуком. Могла бы. После всего, что я натворила.
Я посмотрела на неё. В её глазах стояли слёзы, но не театральные, а настоящие.
— Тамара Степановна, Артём вас любит. Запрещать вам видеться значило бы наказывать ребёнка. А он ни в чём не виноват.
Она кивнула, быстро вытерла глаза платком и пошла обнимать внука.
Дима наблюдал эту сцену со стороны. Потом подошёл ко мне, обнял:
— Ты у меня чудо.
— Я знаю, — улыбнулась я. — Но за напоминание спасибо.
Осенью случилось событие, которое мы никак не могли предвидеть. Позвонила свекровь и попросила срочно приехать. Голос у неё был взволнованный, но не испуганный. Мы с Димой насторожились, но поехали.
Она встретила нас на пороге своей квартиры — той самой, моей бывшей трёшки. Иван Петрович сидел на кухне и загадочно улыбался.
— Проходите, — засуетилась свекровь. — Чай пить будем. И разговор есть серьёзный.
Мы сели за стол. Свекровь разлила чай, поставила вазочку с конфетами и вдруг выпалила:
— Мы с Иваном Петровичем решили квартиру вам вернуть.
Я поперхнулась чаем. Дима замер с чашкой в руке.
— В смысле? — переспросила я.
— В прямом, — ответил Иван Петрович. — Мы тут посоветовались и решили, что нам одной квартиры хватит. У меня трёшка в хорошем районе, мы там сделали ремонт, всё устроено. А эта квартира, Таня, твоя. Бабушкина. Она должна тебе принадлежать.
— Но как же... — начала я.
— Никак, — перебила свекровь. — Мы всё уже оформили. Я завтра переезжаю к Ивану Петровичу окончательно. А ты въезжай обратно. Будешь сдавать или продавать — твоё дело. Но это не мой подарок, это я долг возвращаю. За тот кошмар, что устроила.
Я смотрела на неё и не верила своим ушам. Тамара Степановна, которая три года назад была готова меня убить за эту квартиру, сейчас добровольно от неё отказывалась.
— Вы уверены? — спросила я осторожно.
— Уверена, — твёрдо сказала она. — Я пожила в этой квартире, поняла, что такое свой угол. И теперь у меня есть свой угол — с Иваном Петровичем. А эта квартира пусть будет твоей. По справедливости.
Дима смотрел на мать с таким обожанием, будто она только что спасла мир.
— Мам, ты серьёзно?
— Серьёзнее не бывает, — улыбнулась она. — Я, знаешь, много чего в жизни натворила. Так хоть одно доброе дело сделаю.
Мы просидели до вечера. Обсуждали детали переезда, документы, планы. Иван Петрович рассказывал, как они будут обустраивать его квартиру, какую купят новую мебель. Свекровь сияла. Я смотрела на неё и думала: вот оно, счастье. Оно не в шубах и золоте, оно в покое и любви.
Через неделю свекровь переехала. Мы помогали ей собирать вещи, и я вдруг заметила, что их стало гораздо меньше. Никаких лишних коробок, никакого хлама. Только самое нужное.
— Я научилась не копить, — объяснила она. — Иван Петрович говорит: главное не вещи, а люди.
Я кивнула. Мудрые слова.
Квартира опустела. Я ходила по комнатам, вспоминала бабушку, вспоминала, как мы сюда приезжали в детстве. Потом села на подоконник и долго смотрела во двор. Дима подошёл, сел рядом.
— Тань, ты как?
— Думаю. О том, как всё изменилось.
— Изменилось, да. И знаешь, мне кажется, к лучшему.
— Мне тоже.
Мы решили квартиру не продавать. Пока. Сделали там косметический ремонт, обновили мебель и стали сдавать посуточно. Доход небольшой, но приятный. А главное — квартира осталась в семье.
Свекровь теперь заезжает к нам раз в неделю. Всегда с гостинцами: то пирожки, то варенье, то соленья. Она подружилась с моей мамой, они вместе ходят в театр и обсуждают сериалы. Иногда я застаю их на кухне, пьющих чай и хохочущих над чем-то своим. Странно видеть свекровь и мать лучшими подругами, но это так.
На Новый год мы собирались все вместе. Я, Дима, Артём, свекровь с Иваном Петровичем и мои родители. Сидели за большим столом, ели оливье, слушали старые песни. В какой-то момент я вышла на балкон подышать воздухом. Через минуту свекровь вышла следом.
— Тань, замёрзнешь, — сказала она, протягивая мне плед.
— Ничего, я на минуту.
Она встала рядом, закурила. Помолчала, потом сказала:
— Я тебе никогда не говорила, но ты знай: я тебя уважаю. Сильно.
— За что? — удивилась я.
— За то, что не сломалась. За то, что смогла меня перетерпеть. За то, что не запретила внука. За то, что дала мне шанс. Я ведь могла спиться, озлобиться, умереть в одиночестве. А ты меня вытолкнула в жизнь. Жёстко, но правильно.
Я смотрела на неё. В свете уличных фонарей её лицо казалось моложе, мягче.
— Тамара Степановна, вы сами себя вытолкнули. Я просто не мешала.
— Не мешала — это тоже талант, — усмехнулась она. — Ладно, пойдём в тепло, а то простудимся.
Мы вернулись за стол. Дима пододвинул мне тарелку с горячим, Артём показывал рисунок, который нарисовал для бабушки. Моя мама спорила с Иваном Петровичем о политике, папа делал вид, что читает книгу, но на самом деле задремал в кресле.
Я смотрела на эту картину и чувствовала такую глубину счастья, какой не чувствовала никогда. Не яркого, не показного, а тихого, домашнего, настоящего.
Прошлой весной мы поехали на могилу к бабушке. Свекровь увязалась с нами — сказала, что хочет познакомиться с женщиной, которая вырастила такую внучку. Мы стояли у ограды, я рассказывала о бабушке, свекровь слушала, потом положила на могилу цветы и сказала:
— Спасибо вам, бабушка. За Таню. Хорошую девочку вырастили.
Я отвернулась, чтобы никто не видел моих слёз.
Сейчас мы живём своей жизнью. У Артёма появилась сестрёнка — прошлым летом я родила дочку, назвали Аней. Свекровь с ума сходит от счастья, носится с внучкой как с писаной торбой. Иван Петрович купил коляску, самую лучшую, и гордо катает Аню по парку. Мои родители тоже не отстают — внуков двое, радости много.
Иногда я думаю: а что, если бы я тогда сдалась? Если бы подписала те бумаги у нотариуса? Мы бы сейчас жили в том доме за городом, который присмотрела свекровь. И я бы, наверное, каждый день ненавидела свою жизнь. Потому что чужое решение, навязанное, никогда не делает счастливым.
А так... У нас своя квартира, свои планы, своя жизнь. И свекровь — не враг, а друг. Странный, иногда ещё пытающийся командовать, но друг.
Недавно она пришла к нам с очередными пирожками. Сидела на кухне, пила чай, вдруг говорит:
— Тань, а помнишь, как я тебя к нотариусу тащила?
— Помню, — усмехнулась я.
— Дура я была. Прости ещё раз.
— Да простили уже. Давно.
— Знаю. Но я всё равно буду извиняться. Чтобы не забывала, какая я была, и ценила, какая стала.
Мы рассмеялись. Дима заглянул на кухню:
— Чего ржёте?
— Мама рассказывает, как она меня в гроб загоняла, — ответила я.
— А, ну это святое, — улыбнулся он. — Ты главное не увлекайся, мам, а то Таня обидется и пирожки твои есть перестанет.
— Обидится — не обидится, а пирожки будет, — уверенно заявила свекровь. — Потому что вкусные.
Мы сидели втроём на кухне, пили чай, ели пирожки и смеялись. За окном шёл дождь, в комнате играли дети, а на душе было тепло и спокойно.
Знаете, я часто думаю: семья — это не когда всё гладко и идеально. Семья — это когда после всех бурь, скандалов, обид и слёз вы всё равно находите силы сесть за один стол и пить чай. Когда вы можете вспоминать прошлое и смеяться над ним, а не проклинать. Когда вы принимаете друг друга такими, какие есть, с тараканами, с ошибками, с дурацкими поступками.
Моя свекровь — она не идеальная. Она всё ещё может влезть с советом, когда её не просят. Она всё ещё иногда пытается переставить посуду на моих полках. Но теперь я знаю: это не потому, что она хочет меня унизить. Это потому, что она так любит. Криво, неуклюже, но любит.
А я её — прощаю. И тоже люблю. По-своему.
Как-то вечером, укладывая Аню спать, я поймала себя на мысли, что хочу, чтобы она выросла и тоже когда-нибудь стала свекровью. И чтобы к её невестке жизнь была добрее, чем ко мне. Но если придётся пройти через похожее — чтобы у неё хватило сил выстоять.
Как у меня.
Вот такая история. Без хэппи-энда в голливудском стиле, но с настоящим, живым счастьем. Которое достаётся не даром, а через боль, через слёзы, через умение прощать.
А теперь расскажите вы. Бывало у вас такое, что самые страшные враги становились самыми близкими? Что отношения, которые казались безнадёжно испорченными, вдруг налаживались? Или, может, у вас есть своя история битвы со свекровью, которой вы хотите поделиться? Пишите в комментариях, я обязательно прочитаю. И помните: даже в самой тёмной семейной истории есть место для света. Главное — не гасить его самим.