Начало XIX века было временем, когда карту Европы перекраивали с энтузиазмом пьяного портного. Пока Наполеон гонял австрийцев по Италии, а русские полки маршировали к Аустерлицу, на задворках цивилизованного мира, в глубокой провинции Османской империи, начиналась своя «игра престолов». Здесь не было галантных манер и красивых мундиров с золотым шитьем. Здесь были ятаганы, кремневые ружья, отрезанные уши и люди, сделанные из того же гранита, что и местные горы.
Сербия того времени — это не государство, а Белградский пашалык. Забытый Аллахом угол, где официальная власть султана была чисто номинальной, а реальная сила принадлежала янычарам — некогда элитной гвардии, выродившейся в вооруженную ОПГ. Именно в этом котле, подогреваемом взаимной ненавистью и ракией, взошла звезда человека, чье имя до сих пор вызывает у одних священный трепет, а у других — нервную дрожь. Его звали Георгий Петрович, но история запомнила его как Карагеоргия — Черного Георгия.
Человек-катастрофа с темным прошлым
Если бы Карагеоргий жил сегодня, он стал бы героем криминальной хроники или персонажем боевика категории «R». Это был гигант под два метра ростом, с черными как смоль волосами и взглядом, от которого молоко скисало в кувшинах. Он был молчалив, угрюм и обладал темпераментом вулкана: мог годами копить злость, а потом взрываться так, что осколки летели во все стороны.
Его биография до 1804 года — это готовый сценарий для нуарного вестерна. Родился в нищете, пас свиней (самая распространенная карьера для сербского парня того времени), бежал в Австрию, служил во фрайкоре — добровольческом корпусе, где научился держать строй и не бояться грохота пушек. Но есть в его личном деле эпизод, который лучше всего характеризует этого человека. Во время бегства семьи в Австрию его отец (по другим версиям — отчим) вдруг заупрямился и решил вернуться. Для Карагеоргия это означало не просто семейную ссору, а риск для всей группы беглецов. Разговор был коротким и закончился выстрелом. Георгий убил отца, чтобы спасти остальных. Позже он каялся, плакал, просил прощения у священников, но факт остается фактом: когда дело касалось выживания, сантименты отключались напрочь.
Такой человек идеально подходил для роли вождя восстания. Он не был политиком, не умел плести интриги и, скорее всего, с трудом читал по слогам. Но он умел убивать врагов и заставлять своих людей идти на смерть. В той Сербии, где жизнь стоила меньше пули, этого было достаточно.
Янычарский беспредел и ошибка резидента
К 1800-м годам ситуация в Белградском пашалыке напоминала Дикий Запад, только вместо шерифа был турецкий паша, который сам боялся высунуть нос из крепости. Власть захватили дахии — четверо главарей янычар, которые фактически отделились от Стамбула. Султан Селим III, пытавшийся проводить реформы и загнать янычар в стойло, для них был не указ. Они правили по праву сильного: облагали крестьян произвольными налогами, отбирали землю и вообще вели себя как оккупанты в завоеванной стране, хотя формально это была их собственная империя.
Сербы терпели долго. Балканское терпение — это вообще феномен: оно может длиться веками, а потом лопнуть за одну ночь. Дахии, люди неглупые, почувствовали, что в воздухе пахнет грозой. До них дошли слухи, что сербские кнезы (старейшины) перешептываются, чистят старые ружья и закупают порох.
Реакция янычар была классической для любой диктатуры, чувствующей свою шаткость: превентивный удар. В начале 1804 года они устроили «Резню князей» (Сеча кнезова). Логика была простой: если мы перебьем всех лидеров, стадо останется без пастухов и разбежится. По всему пашалыку поскакали отряды карателей. Головы уважаемых людей полетели с плеч и были выставлены на всеобщее обозрение в Белграде.
Но эффект оказался прямо противоположным. Вместо страха сербы испытали ярость. Те, кто еще колебался, поняли: терять нечего, завтра придут за мной. Карагеоргий, который тоже был в расстрельных списках, сумел уйти из ловушки, перестреляв посланный за ним отряд. «Резня князей» стала тем самым выстрелом в Сараево, только на сто лет раньше. Она запустила механизм, который уже нельзя было остановить.
Сретенье, которое стало восстанием
15 февраля 1804 года, в день Сретенья Господня, в небольшом селе Орашац собрались выжившие вожди. Атмосфера была наэлектризована. Нужен был лидер. Сначала предложили Станое Главашу, известному гайдуку, но тот отказался: «Я разбойник, у меня нет дома, народ за мной не пойдет». Предложили князю Феодосию Маричевичу — тот тоже нашел причину для самоотвода.
Тогда взгляды обратились на Карагеоргия. Он встал и честно сказал: «Братья, я человек злой и крутой. Я не умею вести долгие разговоры. Если кто-то ослушается — убью. Если кто-то предаст — убью. Семью пощады не будет». Собрание загудело одобрительно: «Такой нам и нужен!». Так бывший свинопас стал Верховным вождем.
Поначалу это не выглядело как война за независимость. Хитрость момента заключалась в том, что сербы восстали не против султана, а против дахий — узурпаторов, которые и султану стояли поперек горла. Из Стамбула даже прислали нового пашу с благословением: мол, накажите этих негодяев. Это дало восстанию легальный статус. Крестьяне брались за вилы с чувством, что они восстанавливают законный порядок.
Но аппетит приходит во время еды. Разгромив янычар, сербы вдруг осознали: а зачем нам вообще нужен паша? Мы сами собой неплохо управляем. Когда новый османский наместник Хафиз-паша попытался въехать в освобожденные районы с видом хозяина, ему вежливо указали на дверь. А когда он не понял намека, его армию разбили в битве при Иванковаце в 1805 году. Рубикон был перейден. Лояльный бунт превратился в национальную революцию.
Мишарское поле и русская тень
1806 год стал звездным часом Карагеоргия. Османская империя, поняв, что теряет провинцию, двинула на Сербию серьезные силы. Кульминацией стала битва при Мишаре. Представьте себе: огромное турецкое войско, конница, артиллерия, и против них — сербское ополчение, вчерашние пахари.
Карагеоргий проявил себя как тактический гений. Он понимал, что в открытом поле его людей просто растопчут. Поэтому он заставил их рыть землю. Сербы построили шанцы — земляные укрепления, настоящую крепость в поле. Когда турецкая кавалерия (знаменитые сипахи) с гиканьем полетела в атаку, она уперлась в ров и вал, из-за которого ударил слитный залп.
Пока турки безуспешно штурмовали укрепления, теряя людей и коней, сербская кавалерия, спрятанная в лесу, ударила им во фланг и тыл. Разгром был полным. Это была сербская версия битвы при Креси, только без английских луков, но с тем же результатом: рыцарская спесь была втоптана в грязь пехотой.
В это же время на горизонте появилась Россия. В Санкт-Петербурге с интересом наблюдали за тем, как православные братья треплют нервы турецкому султану. Для Александра I это был подарок судьбы: бесплатная армия в тылу врага. В Сербию отправился Константин Родофиникин — грек на русской службе, человек умный, но, как и все дипломаты, себе на уме.
Отношения Карагеоргия с Россией напоминали сложный роман по переписке. Сербы идеализировали «матушку-Россию», ожидая, что царь вот-вот пришлет сто тысяч солдат и прогонит турок в Азию. Русские же смотрели на Сербию прагматично: как на фигуру на большой шахматной доске, где главным противником был Наполеон.
Был момент, когда сербы могли договориться с турками сами. Дипломат Петар Ичко выбил в Стамбуле фантастические условия («Ичков мир»): полная автономия, только небольшая дань и турецкий гарнизон в Белграде. Но тут вмешалась большая политика. Россия начала войну с Турцией и шепнула Карагеоргию: «Не подписывай, мы поможем, вместе добьем султана». Карагеоргий, поверив обещаниям, разорвал договор. Это было смелое, но фатальное решение. Он поставил все на карту русского оружия.
Черепа в стенах и геополитический цугцванг
Война затянулась. Русские отряды действительно пришли на помощь, и совместными усилиями туркам наносили болезненные удары. Но в 1809 году случилась катастрофа на горе Чегар. Сербы, опьяненные успехами, решили взять Ниш, но переоценили свои силы и переругались между собой (старая сербская традиция — ссориться перед решающей битвой).
Турецкий командующий Хуршид-паша, воспользовавшись раздором, атаковал позиции воеводы Стефана Синджелича. Когда турки ворвались в редут, Синджелич, поняв, что дело проиграно, выстрелил из пистолета в пороховой склад. Взрыв разнес в клочья и защитников, и нападавших.
То, что сделали турки после битвы, вошло в историю как один из самых жутких памятников варварству. Хуршид-паша приказал отрезать головы погибшим сербам, содрать с них кожу, набить соломой и отправить султану как трофей. А из черепов приказал сложить башню на въезде в Ниш. Челе-Кула — Башня черепов. 952 черепа, замурованных в известь, смотрели пустыми глазницами на проходящие караваны, напоминая о том, что бывает с бунтовщиками. Это должно было вселить ужас, но вселило лишь холодную, вечную ненависть.
Тем временем на европейской сцене сгущались тучи. Наполеон готовил поход на Россию. Александру I нужно было срочно закрывать турецкий фронт. В 1812 году, буквально за месяц до вторжения Бонапарта, Кутузов подписал Бухарестский мир с Турцией.
Для сербов это был удар под дых. В договоре была статья об автономии Сербии, но она была написана так туманно, что турки могли трактовать ее как угодно. По сути, Россия, спасая себя от французского нашествия, была вынуждена бросить сербских союзников на произвол судьбы. Винить в этом Александра сложно — когда на кону стоит существование собственной империи, сентиментальность неуместна. Но для Карагеоргия это был конец.
1813: Год, когда погас свет
Оставшись один на один с огромной империей, освободившей руки на других фронтах, Сербия была обречена. В 1813 году турки двинулись на Белград с трех сторон. Это был асфальтовый каток, против которого у истощенных, разочарованных и потерявших внешнюю поддержку повстанцев не было шансов.
Карагеоргий, человек, который десять лет не знал страха, вдруг сломался. Возможно, он понял бесполезность сопротивления. Возможно, сказалась физическая и моральная усталость. Вместо того чтобы погибнуть на стенах Белграда, как герой эпоса, он перешел Дунай и бежал в Австрию. За ним последовали десятки тысяч беженцев.
Турки вошли в Белград. Началась реставрация османского порядка в худшем его виде: репрессии, казни, поборы. Казалось, десятилетие свободы было сном, который закончился кровавым пробуждением. Башня черепов в Нише получила свежее пополнение.
Лиса против волка: выход Милоша Обреновича
Но история любит парадоксы. Пока Карагеоргий скитался по эмиграции (Австрия, потом Россия), в Сербии остался один из воевод — Милош Обренович. Если Карагеоргий был львом, то Милош был лисом. Он сдался туркам, получил от них признание как «старший князь» (баш-кнез) и начал тонкую игру.
В 1815 году он поднял Второе сербское восстание. Но действовал он иначе. Вместо тотальной войны на уничтожение он воевал дозировано: ударил — победил — сел за стол переговоров. Он не требовал независимости, он торговался за налоги, за права, за самоуправление. Он подкупал пашей, льстил султану, отправлял подарки в Стамбул и методично, шаг за шагом, выгрызал для Сербии свободу.
Это была победа «реалполитик» над романтическим героизмом. Милош понимал, что Турция слабеет, и нужно просто ждать и давить в мягкое подбрюшье, а не биться головой о стену.
Финальный акт греческой трагедии
В 1817 году Карагеоргий совершил свою последнюю ошибку. Он тайно вернулся в Сербию. Им двигала новая идея: он вступил в «Филики Этерия» — тайное греческое общество, мечтавшее о всебалканском восстании против турок. Карагеоргий хотел поднять народ снова, объединиться с греками и сбросить османское иго раз и навсегда.
Он встретился с Милошем Обреновичем и предложил союз. Для Милоша это был кошмар. Он только-только наладил хрупкий мир, страна начала дышать, турки дали автономию. И тут является старый вождь с шашкой наголо и предлагает ввергнуть Сербию в новую кровавую баню ради призрачных греческих идеалов. К тому же Милош прекрасно понимал: в одной берлоге двум медведям не ужиться. Карагеоргий был слишком авторитетен, слишком опасен.
В ночь с 13 на 14 июля 1817 года в селе Радовань, где Карагеоргий скрывался, произошла развязка. Спящего вождя убили. Сделали это не турки, а свои, сербы, по прямому приказу Милоша Обреновича.
Дальнейшее похоже на мрачный гротеск. Милош приказал отрубить Карагеоргию голову. С нее сняли кожу, набили ватой (технология была отработана турками до совершенства), и Милош отправил этот жуткий подарок султану в Стамбул. Мол, смотри, повелитель, я верен тебе, я сам убил главного смутьяна, не надо присылать войска.
Голова Карагеоргия какое-то время висела на стенах султанского дворца, пугая прохожих. А Милош Обренович получил от султана наследственный титул князя Сербии. Цена стабильности и автономии оказалась высока — жизнь национального героя.
Наследие
Так закончилась жизнь человека, который разбудил Балканы. Его смерть положила начало столетней вражде двух династий — Карагеоргиевичей и Обреновичей, которые будут сменять друг друга на сербском троне посредством переворотов и убийств вплоть до начала XX века.
Первое сербское восстание потерпело военное поражение, но одержало историческую победу. Оно показало, что Османская империя — это колосс на глиняных ногах, которого можно и нужно бить. Сербы первыми на Балканах создали свое государство в Новое время, пусть и вассальное поначалу.
Карагеоргий остался в памяти народа не как неудачливый политик или жертва интриг, а как стихийная сила, воплощение воли к свободе. Черный Георгий, который не умел договариваться, но умел стоять насмерть. И хотя его череп сгнил где-то в стамбульской земле, дело его, как любят писать в учебниках, пережило создателя. А «Башня черепов» в Нише стоит до сих пор, уже как часовня — молчаливое напоминание о том, какую цену малые народы платят за право быть собой на перекрестке империй.