Анна Долгарева
***
Девяносто первый.
Союз пожирает белый огонь.
Я помню: вода, и она бледна.
Мне три, и бабушка держит меня за ладонь,
и я иду по воде,
не касаясь дна.
.
Словно в космосе, в безвоздушном пространстве,
в невесомости, постараться
не опрокинуться на
плоскость песчаную дна.
Дачный посёлок еще не сожрала война.
.
Детство мое выгоревшее, полусоветское
недосоветское, пустые полки по гастрономам,
Я вспомню его, когда окажусь в военном Донецке,
мне покажется, что я дома.
.
И ветер качает веревочку бельевую,
и на окне
от комаров натянута марля,
и от воды
едва заметное марево,
и Россию абортируют наживую.
***
В шесть я садилась под куртками у бельевой корзины,
занимая позицию в коридоре.
Детство мое стрекозиное,
ожиданье родителей, детское горе.
.
Кажется, я мечтала о кошке.
Мы прожили год на вареной картошке
и консервированных огурцах.
Было жалко мать и отца.
.
Мое поколение
взрослыми стало рано.
Следующее
будут беречь от понятия «деньги».
Телевизор показывал то перестрелки, то океаны.
Хлеб стоил, кажется, два миллиона.
Я иду в темноте наощупь,
и где ты,
где ты.
***
В доме у дедушки на кровати была перина,
кружева, белые подушки, икона.
Кажется, там-то и было всегда легко нам.
В шкафу - ордена. Когда в дом прилетит мина
в двадцать четвертом, то их не успеют вынести.
Над магазином еще советская вывеска.
Мы сдавали бутылки, а пробки себе забирали.
Такая вот коллекция была у меня.
Мама смотрела «Секретные материалы».
Мертвое солнце опять истекало алым,
Не сохраняя в себе былого огня.
***
Говори со мной,
говори, говори.
Мертвый свет
горит у меня внутри.
Как в советских моих букварях,
на рябине сидят снегири.
Я безвременье, сила и прах,
я ребенок зари.
.
Я, трава, причащаюсь огня,
обретая природу в огне.
Моя мать не узнает меня,
как приду я к ней по белизне.
.
Растворившись по сокам древесным
страны Александра и Берии,
нам не стать никогда полновесными, -
абортированным Империей.
***
Утыкаю в колени севера горячую южную голову,
пеплом снега ее посыпая.
Я всегда буду не очень взрослой и абсолютно голой,
когда выхожу на сцену, от софитов слепая,
со сбивчивой своей речью,
рожденная в междуречье
черты засечной
в стране, что казалась великой и вечной.
Укрывай меня, север,
вологодскими кружевами снега,
холодом, что хранится в земной утробе,
предсмертной негой
путника, замерзающего в сугробе,
бледным светом замерзшего ягеля,
летним покровом сладкой до дрожи ягоды.
Лес сколько хватит взгляда лежит за воротами,
уйдёшь за черникой и до зимы не воротишься,
вместо - придет другая,
с походкой детской,
с запахом тины и глазами цвета последнего мая
Майи Плисецкой.
***
Я не буду делать то, что вы от меня хотите.
Я не буду делать то, чего вы от меня ждете.
Я храню свою темную сторону в гематите,
извините, дяди и тети.
.
Я огня причащаюсь, трава,
я любовь.
Жаждой большой полнится моя голова,
что растет в лабиринте слов.
.
Краснопёрка на леске трепещет алыми
плавниками и срывается в воду.
Эта поэма - последняя песня миллениала,
я договорю и уйду на свободу.
.
Потому что речь моя - это губами по лезвию,
это на мёртвом дереве выросший гриб,
и, конечно, это никакая поэзия,
это хрип.
***
Чтобы продвинуться дальше,
Нужно больше фарша.
.
Так вот,
раньше - содранные коленки,
нынче -
сорванный голос.
Утро, мама готовит манку,
Чикатило поставили к стенке.
Словно ясень, до неба растет золотой колос,
и верхний мир
из головы его произрастает.
.
Моя голова пустая,
Моя житуха простая,
Мое молодо-зелено.
.
Я дерево, что врастает корнями в русскую землю.
***
Россия, любовь,
двадцать пятый сменяется двадцать шестым.
У Москвы-реки
где-то заполночь мы стоим,
и летит снегопад, и опять я без шапки пошла,
что бы мама сказала,
и сегодня Москва удивительно, право, бела,
как княжна перед балом.
.
И когда прекратится дыханье,
я вспомню - вода.
И по этой воде
я иду и иду в никогда,
и коснется кошачьим хвостом
золотая тоска,
и держи меня за руку, бабушка,
не отпускай.
