Его звали Гриша. Я узнала это не сразу – через несколько месяцев после того, как впервые заметила его на платформе. Немолодой мужчина в потёртой куртке цвета хаки, с негромким, чуть глуховатым голосом и медленными, экономными движениями. Он всегда садился в третий вагон. Всегда.
Я тогда работала диспетчером на Калужско-Рижской линии. Тридцать два года в метро – это не шутка. Видишь всякое: и драки на платформах, и роды прямо в переходе, и потерянных детей с зарёванными лицами, и найденные чемоданы с деньгами. Однажды мужчина в костюме-тройке играл на скрипке между турникетами – оказалось, солист филармонии, поспорил с друзьями на бутылку коньяка. В другой раз нашли бездомного, который прожил в техническом переходе три года и собрал целую коллекцию забытых вещей – чемоданы, зонты, шарфы, даже свадебное платье в чехле. Метро – это город под городом, со своими жителями, своими законами и своими историями.
Но Гришу забыть было нельзя.
Он появлялся каждый день к двум часам. Без опозданий, без пропусков – ни в дождь, ни в метель, ни в тридцатиградусную жару. Становился у края платформы, ровно напротив станционных часов, и ждал состав. На запястье – часы, старые, механические, на потёртом кожаном ремешке. Я как-то специально присмотрелась – стрелки стояли на 14:20. Не шли. Застыли, как приклеенные.
Когда поезд подходил, Гриша делал шаг вперёд – ровно к третьему вагону. Не ко второму, не к четвёртому. Именно к третьему. Садился на крайнее сиденье у двери, справа по ходу движения. Ехал до конечной. Выходил. И через полчаса снова возвращался на ту же станцию.
Я однажды проследила за ним – из любопытства, не из подозрения. Отпросилась на обед, спустилась на платформу. Он делал так пять раз за день. С двух часов до закрытия метро. Туда и обратно, туда и обратно. Бесконечный маршрут.
Машинисты знали его по имени. И ни разу не вызвали полицию.
– Он никому не мешает, – сказал мне как-то Толя Ермолаев, один из наших ветеранов. Толя водил составы двадцать лет, знал каждый стык рельсов на линии, каждую царапину на стенах тоннеля, каждую лампочку в каждом светильнике. – Тихий. Вежливый. Здоровается, если видит. Просто ездит.
– А где он живёт? – спросила я тогда.
Толя пожал плечами.
– Не знаю. И не спрашиваю. У каждого свои дела, Нина. Мало ли кто как живёт.
Я не стала спорить. В метро свои законы. Негласные, но железные. Если человек не буянит, не пристаёт к пассажирам, не засыпает на лавках поперёк, не просит милостыню – его не трогают. Не наше дело. Полиция занимается теми, кто создаёт проблемы. А Гриша проблем не создавал.
Он вёл себя так, будто имел полное право находиться здесь. Будто это был его дом.
Потом я поняла, что так и было.
***
Мне позвонили в январе, через полгода после выхода на пенсию. Пенсия далась мне тяжело. Тридцать два года каждый день спускаться под землю, сидеть за пультом, следить за графиком движения – и вдруг оказаться дома, среди тишины и пустоты. Первый месяц я просыпалась в пять утра и долго не могла понять, почему не нужно вставать. Потом привыкла. Человек ко всему привыкает.
В тот день я разбирала книжную полку – думала, какие тома отвезти в библиотеку, какие оставить внукам, а какие просто выбросить. За окном серело небо, сыпался мелкий снег. Батарея привычно шипела, кот Барсик дремал на подоконнике, свернувшись клубком. Обычный день. Обычная жизнь.
– Нина Васильевна? Это Саша Кузьмин, помните меня?
Конечно, помнила. Саша работал инженером на нашей линии – рыжий, веснушчатый, с вечной привычкой жевать карандаш во время совещаний. Мы вместе дежурили в ночные смены, пили чай из термосов, обсуждали футбол и внуков. Его внучка Маша в прошлом году пошла в первый класс – он показывал фотографии с линейки, с огромным белым бантом и букетом астр.
– Саша, рада слышать. Как Маша?
– Хорошо, – он запнулся. – Нина Васильевна, я не об этом.
Я услышала в его голосе что-то незнакомое. Напряжение. Растерянность. Саша всегда был спокойный, размеренный, даже когда случались аварии – первый сохранял голову холодной. А сейчас голос дрожал.
– Что случилось?
– Линию закрывают на реконструкцию. Плановую, давно готовились. Вчера начали осмотр тоннелей между «Академической» и «Профсоюзной». Проверяем состояние путей, кабелей, всего.
– И?
– Мы нашли комнату.
Я отложила книгу. «Повести Белкина» – старое издание, ещё от мамы, с пожелтевшими страницами и запахом времени.
– Какую комнату?
– В тоннеле, Нина Васильевна. Там была техническая ниша – её законсервировали ещё в девяностых, когда сокращали персонал. Дверь была заварена, опечатана. А кто-то её вскрыл. И обустроил. Жил там.
У меня похолодели руки. Пальцы чуть согнулись – привычка с работы, будто я снова сижу за пультом, готовая нажать кнопку экстренной связи.
– Гриша?
Саша замолчал. И я поняла ответ до того, как он произнёс:
– Он там умер, Нина Васильевна. Видимо, несколько дней назад. Сердце не выдержало. Нашли его на койке, в одежде. Будто прилёг отдохнуть.
Я села на стул. Кот поднял голову, посмотрел на меня жёлтыми глазами, снова закрыл их. Снег за окном стал гуще – колючий, январский, злой. Гриша ездил в метро пятнадцать лет. Каждый день. Третий вагон. 14:20. А умер в тоннеле, в своей комнате, которую никто не знал.
– Нина Васильевна, вы там?
– Да, – сказала я. – Саша, можно мне приехать?
***
Станция «Академическая» была закрыта – на входе стояли оранжевые ограждения и табличка «Ведутся ремонтные работы. Приносим извинения за неудобства». Прохожие огибали их, не глядя, привычно сворачивая к автобусной остановке. Закрытая станция в Москве – дело обычное: то эскалатор чинят, то путь меняют, то плитку перекладывают.
Но я-то знала, что внутри.
Саша провёл меня через служебный вход – тот самый, которым я пользовалась тысячи раз за тридцать два года. Пахло привычно – машинным маслом, электричеством, подземной сыростью. Этот запах метро не спутаешь ни с чем. Он въедается в кожу, в волосы, в одежду. Даже сейчас, через полгода на пенсии, я иногда чувствовала его от своего старого рабочего пальто, висевшего в шкафу.
– Осторожнее на лестнице, – предупредил Саша. – Ступеньки скользкие после мытья.
Я кивнула. Тело помнило эти коридоры лучше, чем голова. Поворот налево, потом направо, мимо щитовой с гудящими трансформаторами, мимо комнаты отдыха машинистов с продавленным диваном и чайником. На стене висел старый плакат – правила безопасности, ещё советский, с выцветшими красными буквами: «Будь внимателен! Контактный рельс под напряжением!»
Мы спустились на платформу. Пустую, тихую, без объявлений и гула поездов. Только свет – жёлтый, мягкий, вечный. И тишина, от которой закладывало уши. Я проработала в метро больше трёх десятилетий, но к этой тишине привыкнуть невозможно. Станция без людей и поездов – это неправильно, как тело без дыхания.
– Сюда, – Саша указал на край платформы.
Мы спрыгнули на рельсы. Я не делала этого много лет – раньше приходилось, на учениях по эвакуации. Шпалы, щебень, контактный рельс под оранжевым кожухом. Толя всегда шутил: «Третий рельс – он как тёща. Лучше не трогать». Сейчас напряжение было отключено, но всё равно я обошла кожух стороной. Привычка сильнее знания.
Мы шли по тоннелю в свете фонарей. Шаги гулко отдавались от стен – бетон, кабели, трубы, технические короба. Тоннель казался бесконечным – ни начала, ни конца, только изгиб рельсов впереди и темнота позади. Где-то капала вода – мерно, монотонно. Пахло сыростью и железом.
– Далеко? – спросила я.
– Метров триста. Почти на середине перегона.
Я шла и думала о Грише. О том, как он приходил сюда каждый вечер после закрытия станции. Ждал, пока уйдёт последний поезд, пока погаснет яркий свет и останется только дежурное освещение. Спускался на рельсы, шёл в темноте. Триста метров – это минут пять, если не торопиться. Пять минут в абсолютной черноте, с одним только фонариком. Или даже без него – он же знал дорогу наизусть.
Каждый вечер. Туда и обратно. Годами.
– Вот, – Саша остановился.
Я увидела дверь. Старую, металлическую, с облупившейся серой краской. Она была приоткрыта. На ней ещё виднелись следы сварки – когда-то кто-то заварил её наглухо, а потом кто-то другой вскрыл. Аккуратно, не спеша. Человек, который знал, что делает.
– Он сам вскрыл замок?
– Похоже на то. Там внутри инструменты – ножовка по металлу, отвёртки, напильник. Наверное, нашёл где-то или купил на барахолке.
Я толкнула дверь и вошла.
Комната оказалась маленькой – метра три на два, не больше. Бывшая техническая ниша, где когда-то хранили инструменты и запасные части для путевых работ. Потолок низкий – Саше приходилось пригибаться, а Гриша, видимо, привык.
Он обустроил её как мог. Обшил стены каким-то утеплителем – старым, но чистым, без дыр. Повесил полки из досок на самодельных кронштейнах, прибил крючки для одежды. На полках стояли книги – потрёпанные, с пожелтевшими страницами, явно из букинистических. Достоевский – «Идиот». Чехов – рассказы. Паустовский – «Золотая роза». «Повести Белкина» Пушкина. «Три товарища» Ремарка. «Мастер и Маргарита» Булгакова в двух томах.
На столе – жестяная кружка с отбитой эмалью, тарелка с синим ободком. Всё чистое, аккуратное, на своих местах. Рядом – маленький примус, жестянка с чаем «со слоном», коробок спичек. В углу – пластиковая канистра с водой, наполовину пустая.
Койка была узкой, с тонким матрасом и солдатским одеялом. На ней лежала подушка – старая, приплюснутая, но в чистой наволочке.
И фотография.
Она стояла в рамке на полке, прямо над изголовьем. Женщина лет сорока, с мягкой улыбкой и тёмными волосами до плеч. Она смотрела в камеру так, будто знала что-то хорошее – и хотела поделиться. Глаза добрые, тёплые. На щеке – маленькая ямочка.
– Это кто? – спросила я, хотя уже догадывалась.
Саша пожал плечами.
– Не знаю. Может, жена. Может, сестра.
Я подошла ближе. На стене рядом с фотографией висели часы – старые, механические, точно такие же, какие я видела у Гриши на запястье. Корпус потемнел от времени, стекло поцарапалось. Стрелки замерли на 14:20.
– Странно, – сказал Саша. – У него на руке были точно такие же. И тоже стояли на этом времени. Я проверил, когда его нашли.
Я ничего не ответила. Но запомнила.
В комнате пахло чем-то знакомым. Резким, чистым, больничным. Я не сразу поняла – карболка. Так пахло в старых больницах, в процедурных кабинетах, в перевязочных. Так пахло от медсестёр, когда они выходили после смены. Мой отец лежал в больнице перед смертью, в девяносто восьмом. Медсёстры пахли точно так же.
Но откуда здесь, в тоннеле метро?
Я огляделась. На полке, рядом с книгами, стоял пузырёк. Тёмное стекло, старая выцветшая этикетка. Карболовая кислота. Антисептик. Её использовали в медицине – давно, ещё до моего рождения, но в некоторых больницах запах сохранился.
– Саша, кто он был? Гриша. Откуда он взялся?
– Не знаю, Нина Васильевна. Честно. Документов при нём не нашли – ни паспорта, ни карточек. Только книги, одежда и эта фотография.
– А кто может знать?
Саша задумался, потёр подбородок.
– Толя Ермолаев. Он с ним разговаривал иногда. Они вроде как дружили – насколько можно дружить с человеком, который живёт в тоннеле.
Я кивнула.
– Дай мне его номер.
***
Толю я нашла на следующий день. Он сидел в кафе у станции «Калужская» – в том самом, куда мы заходили после ночных смен. Маленькое заведение с клеёнчатыми скатертями в клетку и пластиковыми цветами на столах. Называлось «Уют», хотя уюта там было немного – скрипучие стулья, мутные от времени окна, телевизор в углу с вечными новостями. Но чай наливали горячий, крепкий, а пирожки с капустой были настоящие, домашние, не замороженные полуфабрикаты из супермаркета.
Толя постарел за те полгода, что я его не видела. Погрузнел, обзавёлся одышкой. Волосы совсем поредели, виски стали почти белыми. Но глаза остались те же – внимательные, с хитринкой. Глаза человека, который много видел и мало говорит.
– Нина, – он встал, обнял меня. Пахло от него табаком и машинным маслом – всё ещё. – Сколько лет. Садись, чаю налью.
Я села напротив. Толя махнул официантке – полной женщине в переднике, – заказал два чая и пирожки с капустой.
– Слышала про Гришу? – спросил он, не глядя на меня. Смотрел в окно, на заснеженную улицу, на прохожих, спешащих по своим делам.
– Потому и пришла.
Толя покивал. Помолчал. Официантка принесла чай – в гранёных стаканах с подстаканниками, как раньше, как в поездах. Пирожки дымились на тарелке, пахли капустой и тестом.
– Хороший был мужик, – сказал Толя наконец. – Спокойный. Не доставал никого. Я его знал лет десять, наверное. Может, двенадцать. С тех пор, как он начал ездить.
– Расскажи.
Он отхлебнул чай. Обжёгся, зашипел, подул на стакан.
– Он был женат. На Вере. Веру я не знал, только слышал о ней. Она работала медсестрой. В поезде.
Я нахмурилась.
– В каком поезде?
– В скорой помощи метро. Помнишь, был такой маршрут? Специальный состав – для экстренных случаев. Если кому-то плохо на станции, а скорая по пробкам не успевает – вызывали этот поезд. Медики ехали прямо по линии, забирали больного, везли до ближайшей станции с выходом к больнице. Быстро, без пробок, без светофоров.
Я помнила. Его запустили в конце девяностых, когда скорые по городу не могли проехать – пробки душили Москву. Маленький состав из двух вагонов – один для пациента с носилками и оборудованием, второй для персонала и медикаментов. Работал по нашей линии, иногда по Серпуховско-Тимирязевской. Отменили в две тысячи одиннадцатом – сократили финансирование, сказали, что наземные скорые справляются.
– Вера работала там, – продолжил Толя. – Медсестрой. Хорошая была, говорят. Толковая, внимательная. Пациенты её любили. А Гриша в то время сильно болел. Что-то с сердцем – клапан или ещё что, я в этом не разбираюсь. Лежал дома, ждал операцию. Деньги нужны были большие – в государственной больнице очередь на год, а платно – несколько сотен тысяч. Они квартиру продали, чтобы оплатить. Переехали к её маме, в однушку на окраине. Теснота, но не жаловались. Любили друг друга.
Он замолчал. Я ждала.
– Вере достали лекарство, – продолжил он. – Редкое, импортное, по блату через знакомых врачей. Какой-то препарат для сердца, без него операция была рискованной. Нужно было срочно отвезти – Грише становилось хуже с каждым днём. Она не стала ждать такси – пробки, час пик. Сказала – быстрее по линии. Села в свой поезд, повезла.
Толя посмотрел на меня. В глазах что-то блеснуло – не слёзы, но близко.
– Она умерла в том поезде, Нина. Не доехала до него. Оторвался тромб. Мгновенная смерть, врачи сказали. Она даже не поняла, что произошло. Ей было сорок два года.
Я закрыла глаза. Вспомнила фотографию на стене. Мягкую улыбку. Тёмные волосы до плеч. Ямочку на щеке. Добрые глаза.
– Гриша так и не узнал сразу, что она везла ему лекарства, – продолжил Толя. – Думал – она просто ехала домой после смены, как обычно. А потом ему рассказали – коллеги, друзья. И он узнал.
– Кто рассказал про вагон?
– Я. Через год после её смерти. Он к тому времени уже жил в метро. Потерял работу – какая работа с больным сердцем, когда каждый день давление скачет. Потом потерял жильё – квартира ушла на долги за операцию и лечение. Тёща умерла через год после Веры – не перенесла потери дочери. А квартира была неприватизированная, муниципальная. Отошла государству.
– И он пришёл в метро.
– Да. Я его встретил на платформе случайно, разговорились. Он спросил – в каком вагоне она была, когда умерла. Я узнал у коллег, которые работали в тот день. Сказал ему. Третий вагон. Она сидела в третьем вагоне, на крайнем сиденье у двери, справа по ходу движения.
У меня перехватило дыхание.
– Он ждал её?
Толя покачал головой.
– Не знаю, Нина. Может, ждал. Может, просто не мог уйти оттуда. Тот маршрут закрыли сразу после её смерти – он и так был на последнем издыхании, а тут ещё смерть медсестры на линии, скандал, проверки, комиссии. Поезд скорой отменили навсегда. А Гриша всё равно приходил. Садился в третий вагон обычного поезда. Каждый день. К тому же часу.
Часы. Те самые стрелки. Как на его руке. Как на стене в комнате.
– Это было время прибытия того поезда?
– Да. Поезд скорой помощи должен был прийти в 14:20 на «Профсоюзную». Там рядом была больница – кардиологический центр. Вера везла лекарство, потом хотела взять такси до дома. До Гриши оставалось десять минут езды.
Толя помолчал, отхлебнул остывший чай.
– Он ждал поезд, который отменили пятнадцать лет назад, Нина. Всё это время.
***
После разговора с Толей я долго не могла уснуть. Лежала в темноте, смотрела в потолок и думала о Грише.
Пятнадцать лет. Каждый день – на платформу. Каждый день – в тот же вагон. Каждый день – в 14:20.
За окном гудели машины, где-то лаяла собака. Обычные звуки города, к которым привыкаешь и перестаёшь замечать. А Гриша привык к другому – к гулу поездов, к объявлениям станций, к шуму турникетов, к запаху метро, к мельканию огней в тоннеле.
Он знал, что тот поезд не придёт. Конечно, знал. Маршрут отменили сразу после смерти Веры. Гриша не был сумасшедшим, не был одержимым. Он просто не мог перестать ждать.
Я вспомнила, как он стоял на платформе. Спокойный. Тихий. С этим своим низким голосом, с этими медленными движениями – экономными, без лишних жестов, как у людей, которые берегут силы для чего-то важного. Он не выглядел несчастным. Не выглядел потерянным. Он выглядел как человек, который точно знает, зачем он здесь.
И теперь я понимала – зачем.
Он ждал не поезд. Он ждал её.
***
На похороны пришли четверо. Я, Толя, Саша и пожилая женщина в тёмном пальто – Зинаида Петровна. Соседка Веры и Гриши по старой квартире, знала обоих ещё с восьмидесятых. Жила этажом выше, слышала каждый их шаг, каждый их смех.
– Хорошая была пара, – говорила она, промокая глаза платком. – Тихие, скромные. Вера всегда здоровалась на лестнице, приносила мне пироги на праздники. Гриша чинил мне утюг, когда сломался. Не взял ни копейки – сказал, соседям не положено. Они любили друг друга – это было видно. Не показушно, не напоказ. Просто – любили. По-настоящему.
– Как он оказался на улице? – спросила я.
Зинаида Петровна вздохнула.
– Квартиру продали на лечение. Я предлагала в долг – отказались. Гордые были, не хотели одалживаться. А когда Вера умерла – Гриша остался должен. Операцию ему всё-таки сделали, в кредит. Он работал, отдавал по частям, но не хватало. Проценты росли. Жил у тёщи – та уже старенькая была, восемьдесят с лишним, всё болела. Через год и она ушла – не перенесла потери дочери. А квартира была не приватизирована – отошла государству. Гришу выписали.
– И он не попросил помощи?
– Предлагала. Много раз. Он отказывался. Говорил – ему ничего не нужно. – Она помолчала, платок дрожал в руках. – Я думала, он просто гордый. Упрямый. А теперь понимаю – ему правда ничего не было нужно. Только она. Только Вера.
Мы стояли на кладбище под мелким снегом. Хованское, участок у дальнего забора. Гроб опустили в землю рядом с другой могилой – Вериной. Памятник простой, гранитный, с фотографией и датами. Соколова Вера Ивановна. 1969-2011. Сорок два года.
Теперь рядом будет ещё один памятник. Соколов Григорий Павлович. 1966-2026. Шестьдесят лет. Большую часть из них – в ожидании.
Толя бросил горсть земли в могилу. Я сделала то же самое. Земля была мёрзлой, комковатой, с кусочками льда.
– Хороший был мужик, – повторил Толя. – Настоящий. Верный. Таких мало.
Зинаида Петровна перекрестилась.
– Теперь они вместе. Наконец-то.
Я ничего не сказала. Смотрела на две могилы рядом. Вера и Гриша. Она умерла в поезде, он умер в тоннеле. Она везла ему лекарства, он ждал её все эти годы.
Снег падал на землю, на памятники, на наши плечи. Тихо, беззвучно. Как будто мир замолчал.
***
Через неделю я снова спустилась на станцию. Линия всё ещё была закрыта, но Саша пропустил меня через служебный вход.
– Зачем вам это, Нина Васильевна? – спросил он.
Я не ответила. Сама не до конца понимала.
Станция была пустой. Тихой. Без объявлений, без гула поездов, без спешащих людей. Только свет – жёлтый, мягкий, равнодушный. И тишина, от которой звенело в ушах.
Я прошла по платформе до того места, где обычно останавливался третий вагон. Встала у края. Посмотрела в тоннель.
Темнота. Пустота. Никаких огней, никаких звуков.
Раньше отсюда слышался гул приближающегося состава. Сначала далёкий, еле различимый – как будто что-то ворочается в недрах земли. Потом громче, настойчивее, ближе. И наконец – поезд вылетал из темноты, обдавая лицо тёплым ветром, сверкая жёлтыми окнами, гремя колёсами по стыкам.
Сейчас – ничего.
Я закрыла глаза. Вспомнила Гришу. Как он стоял на этом самом месте – немолодой мужчина в потёртой куртке, с часами на запястье, с глазами, смотрящими в тоннель. Как ждал. Как верил.
Столько лет он приходил сюда. Садился в тот же вагон. Ездил по линии – туда и обратно, туда и обратно. Бесконечный маршрут без начала и конца.
А может, он и не ждал поезда. Может, он просто оставался там, где она была в последний раз. В тоннеле. В вагоне. В пути к нему.
Вера не доехала. Но Гриша продолжал ехать за неё. Каждый день. Все эти годы.
Я открыла глаза.
– Она приехала, Гриша, – прошептала я в пустоту. – Теперь – приехала.
Тишина ответила мне эхом. Где-то далеко, в глубине тоннеля, что-то скрипнуло – рельсы, остывающие в темноте. Или показалось.
Я достала из кармана пирожок с капустой – тот самый, из кафе «Уют». Положила на край платформы.
Глупо, конечно. Гриши больше нет. Веры нет. Поезда скорой помощи нет.
Но мне хотелось оставить что-то. Не цветы, не свечку. Что-то простое, человеческое. То, что Гриша любил.
Толя рассказывал – он покупал эти пирожки каждый вечер, перед тем как спуститься в тоннель. Продавщица знала его по имени, откладывала самые свежие. Он благодарил, кивал, уходил. Молча. Как всегда.
Я постояла ещё минуту. Потом развернулась и пошла к выходу.
***
Через месяц линию открыли. Реконструкция закончилась, поезда снова пошли. Я спустилась на «Академическую» как обычный пассажир – купила билет, прошла через турникет, встала на платформе среди людей.
Час пик, толкотня, спешка. Все куда-то бежали, все опаздывали. Никто не смотрел друг на друга.
Я стояла у края платформы, на том самом месте. Смотрела на часы. 14:18. 14:19.
14:20.
Поезд вылетел из тоннеля, обдал лицо тёплым ветром. Двери открылись с шипением. Люди хлынули внутрь – толкаясь, протискиваясь, занимая места.
Я не вошла.
Стояла и смотрела, как двери закрываются. Как поезд трогается. Как уносится в темноту тоннеля – туда, где когда-то была комната Гриши. Туда, где он жил все эти годы. Туда, где умер.
Следующий поезд пришёл через три минуты. И следующий. И ещё.
Метро живёт своей жизнью. Поезда ходят, люди едут, станции сменяют друг друга. Всё как всегда. Всё как было. Город не заметил потери. Никто не заметил.
Только я.
Я достала из кармана фотографию – Саша отдал мне её, сказал, что родственников не нашли, некому передать. Вера смотрела на меня с той же мягкой улыбкой, с той же ямочкой на щеке. Добрые глаза. Тёмные волосы.
– Он доехал, – прошептала я. – Теперь – доехал.
Спрятала фотографию обратно в карман. Развернулась. Пошла к выходу.
За спиной гудели поезда, объявляли станции, спешили люди. Обычный день. Обычная жизнь.
А где-то там, между «Академической» и «Профсоюзной», в темноте тоннеля, осталась пустая комната. Три на два метра. Полки с книгами. Часы на стене, застывшие навсегда.
И любовь, которая не угасла за все эти годы.
Которая не кончилась даже после смерти.