Она кричала долго. Громко. Голос срывался на визг, шея покраснела, на висках вздулись жилки. Петр стоял и слушал. В груди тяжело ворочалось, в висках стучало. Но он не отступил.
- Марфа, - сказал он наконец. - Если ты не остановишься, ты потеряешь все. Не только сына. Себя потеряешь.
- Молчи! Молчи! Всю жизнь молчал - и сейчас молчи!
Петр схватился за грудь. Боль пришла внезапно - острая, рвущая, невыносимая. Он осел на стул, ноги подогнулись сами.
- Марфа... Мне плохо...
Она смотрела на него сузившимися глазами, ноздри раздувались.
- Опять притворяешься? Каждый раз, как виноват - сразу сердце? Не пройдет. Хватит разыгрывать.
Петр хрипел. Лицо посерело, на лбу выступил пот.
Марфа отвернулась. Вышла в комнату. Включила телевизор.
Через два часа спохватилась - тишина на кухне была какой-то неправильной. Вернулась. Петр лежал на полу, без сознания.
Скорая приехала из района через сорок минут. Слишком поздно.
Петр умер на третий день, не приходя в сознание.
Хоронили его в субботу, на сельском кладбище, рядом с родителями. Народу пришло много - бухгалтера уважали, жалели. Марфа стояла у гроба в черном платке, принимала соболезнования. Лицо окаменевшее, губы сжаты в нитку. Глаза сухие.
Андрей подошел к ней после того, как опустили гроб. Скулы его заострились, плечи стали будто уже - усохшие за эти дни.
- Это ты его убила. Своей ненавистью.
Марфа молчала.
- Он поехал в район из-за тебя. Из-за твоей травли. Впервые в жизни осмелился возразить - и умер. Ты это понимаешь?
Она не ответила. Отвернулась и пошла прочь - мелкими, деревянными шагами.
После поминок Зинаида отвела Андрея в сторону.
- Петр заходил ко мне перед той поездкой, - сказала она тихо. - Советовался. Я пыталась отговорить - знала, что Марфа его уничтожит. Он сказал: если я промолчу сейчас, то не смогу смотреть в глаза ни сыну, ни себе.
Андрей слушал, стиснув зубы. Мышцы на скулах ходили под кожей.
- Я могла его остановить. И не остановила. Эта вина на мне тоже.
- Почему вы мне это говорите?
Зинаида посмотрела ему в глаза.
- Потому что твой отец был хорошим человеком. Слабым, да. Но хорошим. Он любил тебя больше всего на свете. И в конце сделал единственное, что мог, чтобы защитить то, что ты любишь.
Андрей отвернулся. Плечи его дрогнули.
***
На сороковинах Федор напился.
Он пил и раньше - тихо, по вечерам, в одиночку. Но в этот день что-то в нем сорвалось. Может, совесть проснулась. Может, просто устал молчать.
Народ расходился, когда он вскочил из-за стола. Стакан опрокинулся, водка потекла по скатерти.
- Знаете, кто виноват? - крикнул он. - Знаете, да?
Люди остановились. Смотрели.
- Я виноват! И Марфа! Она меня попросила - устрой проверку, попугай травницу. А я, дурак, согласился. Думал, формальность. А оно вон как обернулось.
Марфа сидела в углу. Щеки запали, лицо стало восковым - ни кровинки.
- Федор, - сказала она тихо. - Замолчи.
- Не замолчу! Хватит! Петр из-за нас помер! Из-за тебя и из-за меня! Он в район поехал, правду рассказать. А ты его криком! До инфаркта!
Тишина в доме была страшная.
Дарья стояла у двери. Слушала. Лицо ее окаменело, ни одна жилка не дрогнула, только пальцы впились в дверной косяк.
Она не сказала ни слова. Вышла.
Той же ночью Дарья собрала вещи.
Они жили порознь: Андрей - в родительском доме, Дарья у матери за оврагом. Андрей пришел к ней за полночь, увидел раскрытую сумку на кровати.
- Мы уезжаем. Утром, - сказала Дарья, не оборачиваясь.
- Дарья, подожди. Давай поговорим.
- О чем? О том, как твоя мать убила отца? Как она уничтожила мою мать? О чем тут говорить?
- Я не знал, что это она устроила. Клянусь, не знал.
- Я верю. Но это ничего не меняет.
Она сложила последнюю рубашку в сумку.
- Я не хочу, чтобы мои будущие дети росли рядом с человеком, способным на такое. Ты едешь со мной или остаешься с ней. Третьего не дано.
Андрей молчал долго. Потом взял сумку.
- Еду с тобой.
Утром они стояли собранные.
Марфа вышла на крыльцо, растрепанная, в накинутом платке. Смотрела, как сын грузит вещи в машину.
- Андрюша, - позвала она. - Сынок.
Он не обернулся.
Дарья задержалась у ворот. В руках переноска с кошкой, дымчатой, с белой грудкой, - Муркой, которая жила у них с матерью за оврагом.
- Присмотрите за ней. Мы не сможем забрать. Она к деревне привыкла, к воле.
Поставила переноску на землю, открыла дверцу. Кошка выскочила, огляделась, побежала к крыльцу.
- Больше я вас ни о чем не прошу.
Машина уехала. Пыль осела на дорогу.
Марфа осталась стоять одна, на крыльце пустого дома. Кошка терлась о ее ноги.
Часть седьмая. Восемь лет
Агафья умерла через год.
Сердце не выдержало, так сказал фельдшер. Но Дарья знала: не сердце. Травля. Одиночество. Сломленный дух. Мать угасла за несколько месяцев - перестала выходить, перестала есть, перестала говорить. Лежала лицом к стене, смотрела в одну точку.
На похороны пришли трое: Дарья, приехавшая из города, старый фельдшер и полуслепая бабка с окраины села, которую Агафья когда-то вылечила от лихорадки. Деревня не пришла. Та самая деревня, что двадцать лет ходила к ней за помощью.
Дарью трясло - подбородок дрожал, руки сводило, она не могла разжать кулаки. Андрей стоял рядом, обхватив ее за плечи.
- Уедем, - сказал он. - И никогда не вернемся.
Они уехали в тот же день.
Годы шли.
Колхоз развалился - как развалились все колхозы в округе. Поля зарастали бурьяном. Ферму разобрали на кирпичи. Молодежь разъезжалась: в район, в область, куда угодно, лишь бы прочь.
Марфа оставалась.
Она больше не была председателем, должность упразднили. Жила на пенсию, копалась в огороде, топила печь. Соседи умирали один за другим - старость, болезни, водка. Зинаида уехала к дочери в город. Федор спился и погиб в пожаре - заснул с сигаретой.
Из тех, кто помнил прошлое, осталась только Марфа.
Она ходила на кладбище каждое воскресенье. К Петру. К родителям. И к Агафье. К той могиле приходила чаще всего. Стояла, молчала. Не молилась - не умела. Просто стояла, опустив голову, сцепив руки перед собой.
Вина грызла изнутри, не отпуская ни на день. Марфа похудела, осунулась. Болела часто - то давление, то ноги отекали. Врачи в районе разводили руками: возраст, износ, нервы.
Она знала: это не возраст. Это расплата.
И вот - Андрей на пороге.
Стоит у ворот, смотрит на дом, в котором вырос. Рядом - женщина, которую она когда-то пыталась уничтожить. И двое детей: мальчик лет шести, девочка помладше.
Марфа вышла на крыльцо. Увидела их - и коленки подогнулись, пришлось ухватиться за перила.
- Андрюша, - прошептала она.
Сын не подошел, не обнял. Стоял и смотрел.
- Я ничего не забыл, мама.
***
Мальчика звали Петей, девочку - Агашей.
Марфа узнала это за ужином. Простым ужином - картошка, соленые огурцы, хлеб. Дарья накрывала на стол, как хозяйка. Андрей сидел молча, смотрел на мать.
- Петя, - повторила Марфа. Пальцы подрагивали, она убрала руки со стола, спрятала на коленях. - Агаша.
- Да, - сказала Дарья. - Чтобы помнили.
Петька болтал ногами под столом, разглядывал незнакомую бабушку. Агаша прижималась к матери, смотрела исподлобья - совсем как Дарья когда-то.
- Бабушка, а у вас собака есть? - спросил Петька.
- Нет. Кошка.
- А можно ее погладить?
Марфа кивнула. Мальчик вскочил, побежал искать кошку. Агаша осталась сидеть.
- Красивая девочка, - сказала Марфа тихо. - На мать похожа.
Дарья промолчала.
Ночью, когда дети уснули, они сидели втроем на кухне. Впервые за одним столом.
Долго молчали. Потом Марфа заговорила сама.
Не оправдывалась. Не просила понять. Просто рассказывала, зачем. Откуда взялся этот страх, это желание защитить любой ценой. Почему использовала Федора. Почему запустила слухи. Почему не остановилась, когда еще можно было.
Говорила долго, хрипло, останавливаясь, чтобы перевести дыхание. Не оправдывалась - просто рассказывала. Как было. Голос был монотонный, тусклый, будто не она говорила, а кто-то другой, давно уставший, произносил заученные слова.
- Я думала, защищаю тебя. Думала - ты не понимаешь, а я вижу дальше. Она казалась мне угрозой. Дочь бродяжки, без отца, без будущего. Я боялась, что она тебя погубит. Что будет трепать нервы, изменять, доводить. Такие, как она - из ниоткуда, без корней - они непредсказуемые. Опасные. Так мне казалось.
Она замолчала. Провела ладонью по лицу, будто пыталась стереть что-то невидимое.
- А теперь смотрю - и вижу. Хорошая жена. Хорошая мать. Сильная женщина. Лучше, чем я когда-либо была.
Дарья сидела неподвижно. Руки лежали на столе - плоско, ладонями вниз.
Часть девятая. Письмо
Дарья достала из сумки конверт. На нем - крупными буквами, неровным почерком: «Марфе Степановне».
- Мама оставила это перед смертью. Просила передать вам, когда придет время.
Марфа смотрела на конверт - не брала, руки лежали на коленях.
- Что там?
- Не знаю. Не читала. Там мое имя не стоит.
Марфа взяла конверт дрожащими руками. Вскрыла. Развернула листок, исписанный мелким неровным почерком.
И начала читать.
Марфа.
Если ты читаешь это письмо - значит, я умерла. И значит, прошло достаточно времени, чтобы ты могла услышать.
Я не держу на тебя зла. Удивительно, правда? После всего, что ты сделала. Но это так.
Я понимаю тебя лучше, чем ты думаешь. Потому что сама когда-то совершила такой же грех.
У меня была младшая сестра. Красивая, добрая, наивная. Она влюбилась в парня из соседнего села - бедного, без профессии, без будущего. Я видела: он ей не пара. Он погубит ее. Утянет на дно.
Я сделала все, чтобы их разлучить. Наговорила ей про него гадостей. Ему - про нее. Устроила так, чтобы они поссорились. Думала - спасаю. Защищаю.
Они расстались. А через полгода сестра ушла в реку. Не смогла жить без него.
Я уехала из дома в тот же год. Не могла оставаться там, где все напоминало. Приехала сюда, в Зеленый Лог. Родила дочь. Прожила двадцать лет, пытаясь искупить. Не знаю, получилось ли.
Я пишу тебе это не для того, чтобы оправдать. И не для того, чтобы обвинить. Я пишу, потому что знаю: ты будешь наказывать себя до последнего вздоха. Так же, как я наказывала себя всю жизнь.
Мы обе хотели уберечь тех, кого любили. Обе причинили боль, которую не измерить. Мы похожи, Марфа. Больше, чем ты можешь представить.
Я прощаю тебя. Прими это как хочешь - как слабость, как глупость, как последнюю волю умирающей. Но я прощаю.
Живи. Это самое трудное.
Агафья.
Марфа читала, и слезы текли по морщинистым щекам. Впервые за восемь лет. При людях. Не стесняясь. Рот кривился, подбородок дрожал, она шмыгала носом и не утирала лица - руки не слушались, мяли письмо.
Она плакала долго. Дарья сидела напротив, смотрела. Андрей отвернулся к окну.
Когда слезы кончились, Марфа аккуратно сложила письмо. Убрала в карман. Посмотрела на невестку.
- Спасибо, - сказала она. - Что привезла.
Дарья кивнула.
- Мама просила.
Часть последняя. Свет
Утром семья собиралась уезжать.
Петька носился по двору, прощался с кошкой. Агаша стояла у машины, держала мать за руку. Андрей грузил сумки.
Марфа вышла на крыльцо. Смотрела на внуков, которых видела впервые. На сына, которого не видела восемь лет. На женщину, которую когда-то ненавидела.
- Дарья, - позвала она.
Невестка обернулась.
- Прости меня, - сказала Марфа. - Если сможешь.
Дарья долго смотрела на нее. Потом подошла ближе.
- Я не знаю, смогу ли простить. Это не быстрое дело. Но мама простила - значит, и я когда-нибудь смогу. Может быть.
Она помолчала.
- На Новый год мы будем в городе. Если хотите, приезжайте. Дети будут рады.
Марфа кивнула. Большего она не заслуживала. И на это не надеялась.
Машина уехала. Пыль осела на дорогу.
Марфа стояла у ворот, смотрела вслед. Долго, пока не скрылись за поворотом.
Потом вернулась в дом. Кошка - старая, дымчатая, с белой грудкой - сидела на подоконнике, смотрела в окно.
- Ну что, - сказала ей Марфа. - Дождались.
Кошка мурлыкнула.
Марфа села к столу. Достала письмо Агафьи. Перечитала еще раз.
Живи. Это самое трудное.