Часы показывали без четверти шесть, когда Лидия Петровна поняла – откладывать больше нельзя.
Она сидела у окна в своей однокомнатной квартире на окраине Серпухова и держала в руках конверт. Бумага пожелтела за сорок лет, чернила выцвели, но адрес ещё читался. Протвино. Улица Ленина. Дом восемь.
Там жил её сын. Тот, которого она оставила себе.
Лидия провела пальцами с утолщёнными суставами по конверту. Сорок лет она шила – сначала на фабрике, потом дома, на заказ. Кожа на кончиках пальцев огрубела от тысяч уколов, ногти сточились о ткань. Руки помнили всё: каждый шов, каждую пуговицу, каждый подол.
И помнили тот мартовский день восемьдесят шестого, когда она держала двоих младенцев и понимала – не вытянет.
Сергей умирал. Рак нашли поздно, врачи разводили руками, говорили что-то про месяцы. Денег не было – зарплата швеи, больничный мужа. Квартиры тоже не было, только комната в рабочем общежитии при фабрике. И двое новорождённых, которые орали по ночам в два голоса.
Сестра Ольга приехала из Тарусы помочь. Привезла банку мёда, пачку пелёнок и предложение, от которого Лидия до сих пор просыпалась в холодном поту.
– Отдай мне одного, – сказала тогда Ольга. – У нас с Борисом детей нет. Мы вырастим, дадим всё. Образование, заботу. Лида, посмотри на себя. Ты не справишься одна.
Лидия смотрела на сыновей – два одинаковых свёртка, две пары тёмных глаз. Они родились с разницей в семь минут. Первый был чуть крупнее, чуть крикливее. Второй – тише, спокойнее, словно уже тогда знал, что его ждёт.
– Возьми младшего, – сказала Лидия.
Она произнесла это ровно, без слёз. Слёзы пришли потом, ночью, когда Ольга уже уехала с ребёнком на руках.
Сергей умер через четыре месяца. Лидия осталась одна с Аркадием. Подняла его, выучила, помогла устроиться. Он стал часовщиком – как её отец, как дед. Открыл мастерскую в Протвино, чинил старые механизмы, возился с маятниками и пружинами.
Второго сына она не видела с того мартовского дня.
Лидия отложила конверт, посмотрела на телефон. Экран показывал уведомление от врача – результаты кардиограммы готовы, нужно прийти на приём.
Неделю назад она еле дошла до поликлиники. Сердце стучало неровно, воздуха не хватало. Врач – молодая женщина с усталыми глазами – долго смотрела на кардиограмму, потом подняла голову.
– Ничего критичного пока. Но тянуть не стоит.
Лидия кивнула, вышла из кабинета и поняла: тянуть нельзя. Не с сердцем – с тем, что она откладывала сорок лет.
Она должна увидеть обоих. Пока ещё может.
***
Электричка из Серпухова до Протвино шла полтора часа. Лидия сидела у окна и смотрела на майский лес – берёзы стояли в первой зелени, воздух за стеклом казался густым и сладким. На соседнем сиденье дремала женщина её возраста с авоськой, набитой рассадой.
Мимо прошла проводница, проверила билеты. Напротив села молодая мать с мальчиком лет четырёх. Мальчик прилип к окну, показывал пальцем на коров в поле.
– Мама, смотри! Коровы!
– Вижу, солнышко.
Лидия отвернулась. Когда-то и её мальчики были такими – маленькими, восторженными, полными жизни. Только она видела лишь одного. Второй рос где-то далеко, звал мамой другую женщину, показывал ей коров в поле.
Она думала о том, что скажет Аркадию. Сорок лет молчала. Сорок лет носила эту тайну, как камень в груди.
Иногда, по ночам, она представляла, как всё могло сложиться иначе. Если бы Сергей не заболел. Если бы были деньги на няню. Если бы нашлась квартира побольше. Тысяча «если бы» – и ни одно не сбылось.
Аркадий был хорошим сыном. Тихим, замкнутым, немногословным – весь в отца. В детстве часами мог сидеть над конструктором или разбирать старые механизмы на запчасти. Лидия радовалась, что ему есть чем занять руки.
Потом он вырос, уехал в Протвино учиться на радиомеханика, да так и остался там. Встречались раз в месяц – Лидия приезжала с пирогами, он показывал очередные отремонтированные часы. Разговаривали мало. Не умели оба.
Она никогда не говорила ему о брате.
Протвино встретило её запахом цветущей черёмухи и тишиной маленького города. Лидия шла по улице Ленина мимо пятиэтажек, мимо детской площадки с облупившейся горкой, мимо продуктового магазина, где в витрине скучал полосатый кот.
Дом номер восемь – трёхэтажное здание ещё советской постройки. Первый этаж занимала часовая мастерская Аркадия: витрина с выставленными механизмами, вывеска «Ремонт часов. Быстро и качественно».
Лидия толкнула дверь.
Внутри пахло машинным маслом и старым деревом. На верстаке у окна лежали разобранные часы – шестерёнки, пружины, стрелки. Аркадий сидел над ними с лупой, что-то разглядывал.
– Мам?
Он поднял голову – худой, с узкими плечами, впалой грудью. Будто втянулся в себя от жизни. Волосы тёмные, коротко стриженные. Глаза – отцовские, Сергеевы.
– Привет, – сказала Лидия. – Не ждал?
– Ты же обычно звонишь.
– Решила так. Можно?
Он кивнул, встал, освободил ей стул у стены.
Лидия села, огляделась. Комната при мастерской служила и жильём – узкий диван у стены, полка с книгами, крошечная плита в углу. Над диваном висели часы.
Лидия замерла.
Деревянный корпус с резьбой – листья и виноградные гроздья, знакомый до боли узор. Маятник качался с тихим щелчком, отмеряя секунды. Часы её отца.
– Откуда они? – спросила она, хотя уже знала ответ.
– Ты сама отдала. Когда мне пятнадцать было. Не помнишь?
Помнила. Конечно, помнила.
Отец сделал двое таких часов. Работал над ними два года – вырезал корпус, собирал механизм, настраивал пружины. «Для внуков», – сказал он тогда. Лидия не стала объяснять, что внуков двое, но один живёт в другой семье.
Одни часы она отдала Аркадию на пятнадцатилетие. Вторые ещё раньше увезла Ольга – для мальчика, которого забрала.
– Помню, – сказала Лидия. – Сядем? Разговор есть.
Аркадий прислонился к верстаку, скрестил руки на груди. Не сел – насторожился.
– Что случилось?
– Ничего. То есть… – Она помолчала, собираясь с мыслями. – Аркаша, я должна тебе кое-что сказать. Давно должна была.
Он ждал. Лицо непроницаемое, только пальцы слегка сжались.
– У тебя есть брат.
Тишина. Только маятник качался – щёлк, щёлк, щёлк.
– Что? – переспросил Аркадий, и голос его дрогнул.
– Брат-близнец. Вы родились вместе. Я отдала его сестре. Ольге.
Аркадий медленно опустился на край верстака. Руки легли на колени – ровно, симметрично, как у человека, который не знает, куда их деть.
– Почему?
– Отец умирал. Денег не было. Жилья – комната в общежитии. А Ольга с Борисом… они не могли иметь детей. Хотели. Я подумала – так будет лучше. Для него.
Слова звучали жалко. Лидия это слышала сама. Но других у неё не было.
– Сорок лет, – сказал Аркадий. – Ты молчала сорок лет.
– Да.
– Почему сейчас?
Лидия посмотрела на свои руки.
– Потому что мне шестьдесят два. Потому что сердце уже не то. Потому что я хочу… – Голос сорвался. – Хочу, чтобы вы знали друг о друге. Хотя бы раз увидели друг друга.
Аркадий молчал долго. Встал, подошёл к окну. Смотрел на улицу, на прохожих, на мальчишку, который катился мимо на самокате.
Лидия ждала. Не торопила.
Сорок лет назад она сделала выбор за него. Теперь его очередь выбирать.
– Как его зовут? – спросил он, не оборачиваясь.
– Тимофей. Ольга так назвала.
– Он знает?
– Не знаю. Ольга умерла пятнадцать лет назад. Борис – пять. Я потеряла с ними связь давно.
– Почему?
Лидия вздохнула.
– Мы поссорились. Через три года после… после того, как Ольга забрала его. Я хотела приехать, посмотреть, как он там. Она не разрешила. Сказала – нечего ребёнка травить, он уже к нам привык. Будешь приезжать – только запутаешь.
– И ты послушала?
– Да.
Аркадий обернулся.
– Почему?
– Потому что она была права. Потому что мне было страшно. Потому что… – Лидия закрыла глаза. – Потому что я трусиха, Аркаша. Всегда была.
Он стоял у окна, смотрел на неё. Лицо всё ещё непроницаемое, но что-то в глазах изменилось.
– Где он сейчас?
– Не знаю. Наверное, в Тарусе. Ольга с Борисом там жили.
– Ты искала?
Лидия покачала головой.
– Боялась.
Аркадий подошёл к верстаку, взял телефон.
– Как его фамилия?
– Соловьёв. Борис был Соловьёв, Ольга взяла его фамилию.
Он начал что-то набирать на экране.
– Что ты делаешь? – спросила Лидия.
– Ищу.
***
Тимофея Борисовича Соловьёва нашли через час.
Аркадий искал методично – вбивал имя, фамилию, город. Листал страницы, отсеивал неподходящих. Лидия сидела рядом и смотрела, как мелькают чужие лица на экране.
– Вот, – сказал Аркадий.
Страница ВКонтакте: фотография мужчины у реки, загорелый, с веснушками на лице. Подпись профиля: «Часовая мастерская Тимофея. Чиним время».
Лидия смотрела на экран и не верила глазам.
– Часовщик, – сказал Аркадий. – Тоже часовщик.
Его голос звучал странно – то ли удивлённо, то ли испуганно. Руки, державшие телефон, чуть дрожали.
– Как это возможно? – прошептала Лидия.
– Не знаю.
Она листала фотографии. Мастерская – маленькая, уютная, с деревянным верстаком. Часы на полках – старые, с маятниками, похожие на те, что делал её отец. Тимофей за работой: склонился над механизмом, в руках пинцет, на лице сосредоточенность.
И руки. Лидия увеличила фотографию. Пальцы в масле, с въевшейся чернотой под ногтями. Руки часовщика.
Точно такие же, как у Аркадия.
– Напиши ему, – сказал Аркадий.
– Я?
– Ты мать.
Лидия долго смотрела на экран. Потом открыла сообщения, начала набирать текст. Стёрла, написала снова. Опять стёрла.
«Здравствуйте. Меня зовут Лидия Петровна. Я была знакома с вашей мамой Ольгой. Можно к вам приехать? Есть важный разговор».
Отправила.
– Теперь ждать? – спросила она.
Аркадий кивнул.
Ответ пришёл через два часа – Лидия уже собиралась уезжать, сидела на остановке и смотрела на расписание автобусов.
«Приезжайте. Адрес: Таруса, улица Каляева, дом 12. Буду ждать».
***
До Тарусы Лидия добиралась на следующий день. Автобус из Серпухова петлял через поля и перелески, мимо деревень с покосившимися заборами и новых коттеджей за глухими оградами. Майское солнце припекало через окно, пахло пылью и разогретой резиной сидений.
За окном мелькали столбы, провода, редкие машины на встречной полосе. Автобус останавливался у каждой деревни – заходили старушки с тележками, мужики в резиновых сапогах, школьники с рюкзаками.
Лидия думала о том, что скажет Тимофею. Правду? Сразу? Или сначала посмотреть на него, понять, какой он стал?
Сорок лет. Её сын жил в соседнем городе сорок лет. Восемьдесят километров – два часа на автобусе. Можно было приехать в любой момент. Посмотреть издалека. Убедиться, что жив, здоров, счастлив.
Она не приезжала. Боялась. Боялась увидеть его и не выдержать. Боялась, что он спросит – почему? И она не найдёт ответа.
Теперь ехала. Теперь – пора.
Таруса встретила её тишиной и запахом реки. Городок был маленьким, уютным – одноэтажные дома с резными наличниками, старые липы вдоль улиц, колокольня на холме. Лидия шла по адресу, спрашивая дорогу у редких прохожих.
Дом номер двенадцать стоял на тихой улице у самой Оки. Деревянный, с открытой верандой, увитой диким виноградом. Во дворе росла старая яблоня, под ней стояла выцветшая скамейка.
Лидия толкнула калитку. Сердце билось так громко, что казалось – его слышно снаружи.
– Проходите! – раздался голос с веранды.
Тимофей вышел навстречу.
Лидия замерла.
Он был совсем не похож на Аркадия – и в то же время похож до боли. Те же отцовские глаза, тот же разрез, тот же упрямый подбородок. Но всё остальное другое. Широкие плечи, размашистая походка. Руки свободно качаются при ходьбе. Открытое лицо, лёгкая улыбка. Загорелая кожа с веснушками – от солнца, от реки, от жизни на свежем воздухе.
Аркадий был сжатый, замкнутый, тихий. Этот – распахнутый, свободный, живой.
– Здравствуйте, – сказал Тимофей. – Лидия Петровна?
– Да.
– Чаю? – Он указал на веранду. – Я заварил, пока ждал.
Они прошли в дом. В гостиной было светло и просторно – большие окна, беленые стены, на полу половики домашнего плетения. Пахло рекой и сиренью с улицы.
И часами.
Лидия увидела их сразу.
На стене, над диваном. Деревянный корпус с резьбой – листья и виноградные гроздья. Маятник качался с тихим щелчком.
Точно такие же. Один в один.
Она схватилась за спинку стула.
– Вам плохо? – Тимофей шагнул к ней.
– Нет. Всё хорошо. Просто… – Она показала на часы. – Откуда они у вас?
Тимофей проследил за её взглядом.
– От деда. Ну, то есть… – Он помолчал. – Борис Михайлович отдал. Сказал – это от твоего настоящего деда.
Лидия медленно опустилась в кресло.
– Он вам сказал?
– Перед смертью. Пять лет назад. – Тимофей сел напротив. – Сказал, что взяли меня младенцем. Что мать родная жива, в Серпухове. Что где-то есть брат.
Лидия смотрела на него и не знала, что говорить. Слова застряли в горле.
– Я искал вас, – продолжил Тимофей. – Но фамилии не знал, адреса не знал. Серпухов – большой город.
– Почему не написали в интернете?
– А что писать? «Ищу мать, которая отдала меня сорок лет назад»? – Он усмехнулся, но без злости. – Решил – если захочет, сама найдёт.
Тишина. Только маятник качался – щёлк, щёлк, щёлк.
– Вы ведь не подруга мамы Ольги, – сказал Тимофей.
Это был не вопрос.
– Нет.
– Вы – та женщина. Которая меня родила.
Лидия закрыла глаза.
– Да.
Она ждала гнева. Обвинений. Вопросов – почему? зачем? как могла?
Вместо этого услышала тихий вздох.
– Я рад, что вы приехали.
Открыла глаза. Тимофей смотрел на неё – спокойно, без упрёка.
– Ольга была хорошей матерью, – сказал он. – Борис – хорошим отцом. Меня любили. Меня вырастили. У меня было счастливое детство.
Лидия кивнула. Слова застревали в горле.
– Они отдали мне всё, что могли. Научили работать руками. Борис был плотником, Ольга вязала на заказ. Дом этот мы вместе строили – я подростком таскал доски, держал гвозди.
Он улыбнулся воспоминанию.
– А часы?
– Часы – это отдельная история. Я увидел эти, дедовы, когда мне было лет десять. Спросил Бориса – откуда? Он сказал – от твоего настоящего деда, он делал часы. И я захотел научиться. Чтобы быть похожим на того деда, которого никогда не видел.
Лидия сглотнула комок в горле.
– Мой отец был бы рад.
– Но я всегда чувствовал, что чего-то не хватает. – Тимофей подошёл к часам, тронул маятник. – Когда Борис рассказал правду, многое встало на место. Как будто пазл сложился.
– Мне жаль, – прошептала Лидия.
– Не надо. – Он обернулся. – Вы приняли решение, которое считали правильным. Может, оно и было правильным. Кто знает, как бы всё сложилось иначе.
Лидия смотрела на сына – и видела одновременно младенца, которого отдала сорок лет назад, и взрослого мужчину, ставшего таким без неё.
– У тебя есть брат, – сказала она.
– Я знаю. Борис говорил.
– Ты хочешь его увидеть?
Тимофей долго молчал.
– Да, – сказал наконец. – Хочу.
***
Тимофей приехал в Протвино на следующий день.
Лидия встречала его на автобусной остановке – волновалась так, что руки дрожали. Всю ночь не спала, представляла, как всё пройдёт. Может, поссорятся. Может, не найдут общего языка. Может, Аркадий вообще откажется выходить.
Автобус подкатил к остановке, двери открылись. Тимофей вышел первым – в джинсах, простой рубашке, с небольшим рюкзаком за плечами.
– Здравствуйте, – сказал он. – Показывайте дорогу.
Шли молча. Лидия не знала, о чём говорить, а Тимофей не торопил. Смотрел по сторонам – на пятиэтажки, на деревья вдоль дороги, на вывески магазинов.
– Здесь тихо, – сказал он. – Как у нас в Тарусе.
– Маленький город.
– Хорошо.
Дом номер восемь. Вывеска мастерской. Дверь.
Лидия постучала.
– Открыто, – раздался голос Аркадия.
Она толкнула дверь.
Аркадий стоял посреди мастерской. Худой, сжатый, настороженный. Смотрел на дверь так, будто ждал удара.
Тимофей вошёл следом за Лидией.
Братья застыли друг напротив друга.
Одного роста. Один разрез глаз. Один подбородок. Всё остальное – разное. Аркадий узкий, впалый, закрытый. Тимофей широкий, загорелый, открытый. Как негатив и позитив одной фотографии.
Лидия смотрела на них и видела Сергея – молодого, каким он был в тот год, когда они познакомились. Двадцать два года, вся жизнь впереди. Он тоже был высоким, темноглазым, с упрямым подбородком. Сыновья унаследовали его черты – оба, хотя росли порознь.
Генетика сильнее расстояния. Сильнее времени.
– Здравствуй, – сказал Тимофей.
– Здравствуй, – ответил Аркадий.
Голоса похожие – тот же тембр, та же глуховатая интонация. Лидия слышала это и не верила ушам.
Тимофей сделал шаг вперёд, протянул руку.
– Тимофей.
– Аркадий.
Они пожали друг другу руки. Лидия смотрела на их ладони – одинаково запачканные маслом, с въевшейся чернотой под ногтями. Руки часовщиков.
– Мам говорила, ты тоже чинишь часы, – сказал Аркадий.
– Да. Двадцать лет уже.
– Я восемнадцать.
Тишина. Неловкая, осязаемая.
– Хочешь посмотреть мастерскую? – спросил Аркадий.
– Конечно.
Они прошли внутрь. Лидия осталась у двери, смотрела, как сыновья склоняются над верстаком, разглядывают инструменты, обсуждают механизмы. Голоса стали громче, оживлённее. Аркадий показывал какие-то шестерёнки, Тимофей кивал, задавал вопросы.
– Швейцарский? – спросил он, указывая на разобранные часы.
– Советский. «Ракета», шестидесятые годы.
– Редкость.
– Принесли позавчера. Сказали – дедов наследство.
Тимофей взял механизм, повертел в руках.
– Пружина села?
– И анкер сточился. Придётся новый делать.
– Сам делаешь?
– Когда запчастей нет – да.
Тимофей кивнул с уважением.
Лидия смотрела на них и не могла наглядеться. Два её сына. Рядом. Впервые за сорок лет.
Тимофей поднял голову, увидел часы над диваном.
– Такие же, – сказал он.
– Что?
– У меня дома такие же. Дедовы.
Аркадий обернулся.
– Покажи.
Тимофей достал телефон, открыл фотографию. Аркадий взял, увеличил, всмотрелся.
– Один в один, – сказал он. – Корпус, резьба. Механизм тот же?
– С маятником. Восемь ударов в час.
– И мои восемь.
Они стояли рядом и смотрели на часы – те, что висели над диваном, и те, что были на экране телефона.
– Дед сделал двое, – сказала Лидия. – Для внуков.
Братья обернулись к ней.
– Он знал? – спросил Аркадий.
– Что вас двое? Да. Но не знал, что я… – Она запнулась. – Что я отдам одного.
– Почему дал часы обоим?
Лидия подошла ближе.
– Потому что верил. Верил, что вы когда-нибудь встретитесь.
Тишина.
– Который час твои показывают? – спросил Тимофей, глядя на часы Аркадия.
– Три сорок.
Тимофей посмотрел на телефон.
– А сейчас четыре двадцать.
– Они спешат. Всегда спешили, сколько помню. Я не подвожу – привык.
– Мои отстают, – сказал Тимофей. – Примерно так же.
Аркадий нахмурился.
– Насколько?
– Минут на сорок в сутки.
– Мои тоже примерно на столько спешат.
Они переглянулись.
– Получается, – медленно сказал Аркадий, – за год разница накапливается…
– Давай посчитаем.
Аркадий взял лист бумаги, карандаш. Начал писать цифры.
– Сорок минут в сутки – это… двести сорок часов в год. Двести сорок делить на двадцать четыре – десять суток.
– За сорок лет – четыреста суток.
– Больше года разницы.
Они смотрели друг на друга.
– Но это если в одну сторону, – сказал Тимофей. – А они в разные. Мои отстают, твои спешат.
– Значит, надо удвоить.
– Восемьсот суток. Больше двух лет.
Аркадий покачал головой.
– Подожди. Давай проверим на реальных часах. Привези свои – поставим рядом.
– Договорились.
***
Часы стояли рядом на верстаке.
Два деревянных корпуса с резьбой – листья и виноградные гроздья. Два маятника качались, чуть-чуть не в такт.
Лидия смотрела на циферблаты.
Часы Аркадия показывали без десяти пять.
Часы Тимофея – десять минут шестого.
Двадцать минут разницы. Одни спешили, другие отставали. Одни торопили время, другие его задерживали.
– Дед сделал их одинаковыми, – сказала Лидия. – Один механизм, одна работа. Только пружины чуть разные.
– Почему? – спросил Тимофей.
– Он говорил – как близнецы. Похожи, но не одинаковы. Каждый со своим характером. Одни часы торопятся жить, другие – не спешат.
Братья стояли плечом к плечу. Смотрели на маятники.
– Сорок лет, – сказал Тимофей. – Мы не знали друг о друге сорок лет.
– Знали, – тихо ответил Аркадий.
Тимофей повернулся к нему.
– Что?
– Я всегда чувствовал. Будто чего-то не хватает. Будто половина меня – где-то ещё. – Аркадий не смотрел на брата, смотрел на часы. – Думал, это потому что отца не помню. Или потому что один. А это было – ты.
Тимофей молчал долго.
– Я тоже, – сказал он наконец. – Думал, потому что приёмный. Что где-то есть настоящая семья. А она – вот. Здесь.
Лидия встала. Подошла к сыновьям. Положила руки им на плечи – пальцы с утолщёнными суставами, огрубевшие от иголок и ниток.
– Простите меня, – сказала она.
Братья молчали. Маятники качались – каждый своим ритмом.
Тимофей первым повернулся к ней.
– Не за что прощать.
– Есть за что.
– Нет. – Он покачал головой. – Ты приняла решение, которое могла. В тех обстоятельствах, которые были. Ты дала мне семью. Другую, но семью.
Аркадий молчал. Потом сказал:
– Я злился. Когда узнал. Думал – как ты могла.
Лидия кивнула.
– Но потом… – Он посмотрел на брата. – Потом увидел его. И понял.
– Что понял?
– Что ты сохранила нас обоих. Как умела.
Лидия почувствовала, как слёзы подступают к глазам. Не стала сдерживать.
Тимофей обнял её первым. Потом – Аркадий, неловко, будто разучился. Они стояли втроём – мать и два сына, впервые за сорок лет.
Маятники качались.
Тимофей отстранился первым. Подошёл к часам. Открыл заднюю крышку своих.
– Что делаешь? – спросил Аркадий.
– Подвожу.
Он осторожно тронул механизм. Стрелки дрогнули, поползли вперёд.
– Не надо, – сказал Аркадий. – Они же дедовы. Должны идти как шли.
Тимофей покачал головой.
– Они шли врозь сорок лет. Хватит.
Он довёл стрелки. Закрыл крышку. Теперь оба циферблата показывали одно время – без пяти пять.
Маятники качались. Почти в такт.
Лидия смотрела на часы и думала об отце. Он умер, когда Аркадию было три, а Тимофея он так и не увидел. Но часы остались. Два механизма, собранные одними руками, с одинаковой любовью. Он верил, что внуки когда-нибудь встретятся. Верил – и оказался прав.
– Они всё равно разойдутся, – сказал Аркадий. – Через месяц. Через год.
– Значит, через месяц снова подведём. – Тимофей посмотрел на брата. – Вместе.
Аркадий долго молчал. Потом на его лице что-то дрогнуло – не улыбка, но близко к ней.
– Вместе.
Лидия смотрела на сыновей и на часы.
Сорок лет врозь. Сорок лет – как два механизма, идущие в разном ритме. Один торопился, другой отставал. Один жил в тишине маленького города, другой – у реки, среди яблонь и сирени. Но оба стали часовщиками. Оба научились чинить время.
Может, в этом и был смысл. Не важно, сколько лет прошло. Важно, что они нашли друг друга.
За окном садилось солнце. Комната наполнялась золотым светом. Часы шли – теперь синхронно, удар в удар, секунда в секунду.
Впервые за сорок лет.
Лидия закрыла глаза. Сердце билось ровно, спокойно. Впервые за долгие годы – без камня в груди.
Она сделала то, что должна была сделать. Она вернула сыновьям друг друга.
Остальное – уже их история.