Посылка пришла в январе, как всегда.
Я увидела извещение в почтовом ящике и замерла с ключами в руках. Двадцатая. Ровно двадцать лет – и двадцать коричневых коробок, перетянутых бечёвкой, обёрнутых в плотную бумагу. Без обратного адреса. Без записки внутри. Только вещь – каждый раз разная, каждый раз нужная.
И каждый раз – та самая вещь, которую я теряла в следующие двенадцать месяцев.
Я стояла в подъезде и смотрела на жёлтый бланк извещения. Руки мёрзли – забыла надеть перчатки, хотя на улице было минус пятнадцать. Соседка с первого этажа прошла мимо, поздоровалась, я кивнула в ответ. Не помню, что она сказала. Голова была занята другим.
На почту я пошла сразу, не заходя домой.
Там была очередь – три человека передо мной. Старик в драповом пальто получал пенсию, долго пересчитывал купюры. Женщина с ребёнком забирала посылку из интернет-магазина, ребёнок ныл и просил конфету. Мужчина в спортивной куртке отправлял документы, заполнял бланки медленно, с ошибками, девушка за стойкой терпеливо объясняла, что нужно переписать.
Я ждала.
Двадцать лет я жду эту посылку каждый январь. И каждый раз – всё то же волнение, та же дрожь в пальцах, тот же вопрос: что на этот раз?
– Женщина, ваша очередь.
Я протянула извещение. Девушка ушла в подсобку, вернулась с коробкой. Маленькая, легче обычного. Я расписалась, забрала.
Домой шла пешком, хотя можно было сесть на автобус. Мне нужно было время. Собраться с мыслями. Вспомнить всё – с самого начала.
***
Первая посылка пришла в декабре две тысячи шестого.
Я тогда не поняла, что это начало. Думала – ошибка. Чья-то посылка, отправленная не туда. Но имя на бандероли было моё. Вера Дмитриевна Колесникова. Адрес – мой.
Внутри лежал шарф.
Голубой, цвета неба в марте, связанный вручную. Петли неровные, кое-где затянуты туже, кое-где – слабее. Работа начинающей вязальщицы, явно. Но шерсть хорошая, мягкая, тёплая.
Я покрутила его в руках, понюхала. Пахло чем-то неуловимым – не духами, не порошком. Чем-то своим, незнакомым.
Я отложила шарф в шкаф и забыла о нём.
А в феврале потеряла свой старый – тот, серый, что муж подарил ещё до развода. Потеряла глупо: задремала в маршрутке, вышла на своей остановке, а шарф остался на сиденье. Я спохватилась через полчаса, вернулась на остановку, но маршрутка давно уехала.
Дома я открыла шкаф и увидела голубой.
Совпадение? Я убеждала себя, что да. Конечно, совпадение. Посылка от неизвестного дарителя, потеря шарфа – никакой связи. Просто так вышло.
Но на следующий год посылка пришла снова. Декабрь, коричневая бумага, бечёвка, мой адрес печатными буквами.
Внутри – перчатки. Хорошие, кожаные, на меху. Тёмно-коричневые, мой размер.
Весной я потеряла свои – в поликлинике. Сидела в очереди к терапевту, положила перчатки на соседний стул, потом меня позвали, я забыла. Вернулась через час – перчаток не было.
Дома лежали коричневые, из посылки.
На третий год – зонт. Складной, в красный горошек. Я потеряла его в мае, в кафе.
На четвёртый – очки для чтения. Потеряла летом, на даче у сестры.
На пятый – ключи от почтового ящика. Потеряла осенью, где-то между домом и магазином.
На шестой – кошелёк. Потеряла в декабре, перед самым Новым годом. В посылке лежал точно такой же – чёрный, из мягкой кожи, с отделением для мелочи.
На седьмой – часы. Наручные, с узким ремешком. Потеряла весной, в бане.
На восьмой – брошь. Старинная, с голубым камнем. Потеряла осенью, где-то между домом и кладбищем – ходила на могилу к маме.
На девятый – записная книжка. Потеряла в автобусе.
На десятый – серьги. Мамины, серебряные, с бирюзой. Потеряла на юбилее у подруги – расстегнулась застёжка.
Каждый год – новая вещь. Каждый год – точное попадание.
Я перестала считать это совпадением где-то после десятого года.
Кто-то знал. Кто-то знал, что я потеряю, – и присылал заранее.
Я пыталась выследить отправителя. Ходила на почту, спрашивала – откуда посылка? Девушки за стойкой пожимали плечами. Отправлено из разных городов: Москва, Нижний, Казань, Новосибирск. Обратного адреса нет. Отследить невозможно.
Я ходила к участковому – смешно вспоминать. Пришла, рассказала про посылки, про потери. Он смотрел на меня как на сумасшедшую. Сказал: вас же не грабят. Вам подарки присылают. Радуйтесь.
Я не радовалась. Я боялась.
А потом – перестала.
Где-то на десятом году я смирилась. Посылки приходили, вещи терялись, новые занимали их место. Круг замыкался каждый год. Кто-то обо мне заботился – издалека, молча, не называя себя.
И я приняла это.
Потому что к тому времени в моей жизни не осталось никого, кто заботился бы.
***
Муж умер в две тысячи пятнадцатом.
Мы развелись за десять лет до этого, но продолжали общаться – редко, по телефону, на дни рождения. Он звонил, спрашивал, как дела, я отвечала односложно. Дела нормально. Здоровье нормально. Всё нормально.
Когда он умер, мне позвонила его вторая жена. Молодая, младше меня на пятнадцать лет. Голос у неё был усталый, без слёз.
– Похороны послезавтра, – сказала она. – Если хотите прийти.
Я не пришла.
Не потому что не хотела. Просто не смогла. Ноги не понесли. Я сидела дома, смотрела в окно и думала о том, как странно устроена жизнь. Двадцать лет вместе, потом развод, потом ещё десять лет на расстоянии – и вот его нет. А я сижу одна в квартире, где мы когда-то жили втроём.
Втроём – это я, он и Алёна.
Алёна.
Моя дочь.
Я очнулась от воспоминаний, когда ноги сами принесли меня к дому. Поднялась на третий этаж, не дожидаясь лифта – привычка. В квартире пахло чем-то кислым, я забыла выбросить капусту. Поставила сумку на тумбочку, сняла пальто, прошла в комнату.
На полке у окна стояла фотография. Повёрнутая к стене. Алёна в восемнадцать, выпускной, белая блузка с кружевным воротником. Я не смотрела на неё уже много лет. Но и убрать не могла.
Двадцать лет мы не разговаривали. С того майского вечера, когда я сказала то, чего говорить было нельзя.
Она хотела уехать в Питер. Её взяли стажёром в архитектурное бюро – хорошее место, перспективы, карьера. Ей было восемнадцать, она только закончила школу с золотой медалью, и весь мир лежал у её ног.
А я сказала – если уедешь, можешь не приезжать. Никогда.
Я не знаю, зачем это сказала. Страх? Гордость? Обида на то, что она выбрала город, а не меня? Не знаю. Помню только, как слова вылетели изо рта, и как Алёна посмотрела на меня – так, будто я ударила её.
Она уехала через неделю. Молча собрала вещи, вызвала такси, ушла. Не оглянулась.
И больше не звонила.
Первые месяцы я ждала. Каждый день смотрела на телефон, вздрагивала от каждого звонка. Но звонили только из поликлиники – напоминали про диспансеризацию. И соседка сверху – спрашивала, не затопила ли она меня.
Алёна не звонила.
Потом я перестала ждать. Убрала фотографию дочери подальше, в шкаф. Стала жить дальше – работа, магазин, телевизор вечером. Обычная жизнь одинокой женщины ближе к пятидесяти.
А потом пришла первая посылка.
***
Я сидела на кухне и смотрела на коробку.
Маленькая. Легче обычного. Я несла её домой и чувствовала – внутри почти ничего нет.
Руки подрагивали – пальцы с утолщёнными суставами никак не могли справиться с бечёвкой. Я работала бухгалтером тридцать лет, до пенсии, и пальцы устали от бумаг и калькуляторов. Теперь суставы были сухими, кожа на костяшках – в мелкую сетку.
Наконец узел поддался.
Я откинула крышку.
Внутри лежал листок бумаги. Больше ничего.
Я развернула его.
«Теперь твоя очередь».
И адрес. Питерский. Улица, дом, квартира.
Я перечитала трижды. Четырежды. Пятый раз – вслух, и собственный голос показался чужим. Низкий, с хрипотцой от сигарет, которые я бросила пять лет назад, но горло так и не отпустило.
Теперь твоя очередь.
Что это значит? Моя очередь – что? Отправлять посылки? Приехать?
Адрес. Питерский адрес.
Алёна.
Это была она. Все эти годы – она. Моя дочь, которая двадцать лет не звонила, не писала, не приезжала. Моя дочь, которую я сама оттолкнула тем майским вечером.
Она не забыла. Она заботилась – издалека, молча, через коричневые коробки и бечёвку.
Я закрыла глаза. В голове всё смешалось – двадцать лет, двадцать посылок, двадцать вещей, которые я теряла. И одна вещь, которую потеряла навсегда.
Или не навсегда?
Я встала. Прошла в комнату. Взяла с полки фотографию – ту, что стояла лицом к стене.
Алёна смотрела на меня. Восемнадцать лет, выпускной, белая блузка. Она улыбалась – тогда ещё улыбалась мне.
– Теперь моя очередь, – сказала я вслух.
И голос уже не казался чужим.
***
Три дня я собиралась с духом.
Три дня ходила по квартире, смотрела на листок с адресом, клала его обратно в коробку, доставала снова. Думала – а что скажу? Как объясню? Двадцать лет молчания – и вдруг появлюсь на пороге?
На четвёртый день я позвонила в справочную и узнала расписание поездов до Питера.
Ночной уходил в одиннадцать вечера, прибывал рано утром. Можно было взять билет в плацкарт – дешевле. Но я выбрала купе. Не хотела чужих глаз и разговоров.
Билет купила через интернет – соседский внук научил пользоваться этими штуками. Компьютер у меня старый, еле дышит, но для покупки билетов хватает.
В ночь перед отъездом я не спала.
Лежала в темноте и вспоминала. Как Алёна делала первые шаги – по этой самой комнате, держась за диван. Как пошла в первый класс – с огромным букетом астр, в белом фартуке. Как научилась читать, и потом не оторвать было от книжек. Как влюбилась первый раз – в мальчика из параллельного класса, плакала неделю, когда он выбрал другую.
Как научилась вязать в пятнадцать. Первый шарф был кривой, с дырками, слишком длинный. Я тогда засмеялась – не со зла, просто не удержалась. А она обиделась и не разговаривала со мной три дня.
Три дня. Тогда это казалось вечностью.
Теперь я знаю, что такое вечность на самом деле.
Утром я встала рано, собрала сумку. Положила три кофты – зачем-то, хотя ехала на один день. Положила документы, деньги, телефон. Забыла зубную щётку, вспомнила, вернулась.
В последний момент открыла шкаф и достала голубой шарф.
Тот самый. Из первой посылки.
Я хранила его отдельно, в верхнем ящике, завёрнутым в папиросную бумагу. Все остальные вещи из посылок носила, теряла, забывала – но шарф берегла. Как будто знала, что он особенный.
Двадцать лет – а он всё ещё пах чем-то неуловимым. Тем самым запахом, который я не могла определить.
Теперь я понимала. Это был запах дочери. Её духи, её дом, её жизнь – далёкая, незнакомая, но всё ещё моя.
Я намотала шарф на шею. Петли неровные, кое-где туже, кое-где слабее.
И пошла на вокзал.
***
Поезд тронулся в одиннадцать ровно.
Я сидела у окна, смотрела, как мелькают огни моего города. Вокзал остался позади, потом промелькнули пятиэтажки спального района, потом – частные дома на окраине, и наконец огни кончились. За окном осталась только темнота – непроглядная, зимняя.
В купе кроме меня был мужчина – лет сорока, в деловом костюме, с ноутбуком. Он поздоровался, предложил чаю, я отказалась. Он лёг на верхнюю полку и через пять минут уже спал. Храпел негромко, с присвистом.
Я не спала.
Проводница прошла по вагону, проверила билеты, предложила постельное бельё. Я взяла – хотя знала, что не лягу. Просто чтобы было.
Поезд покачивался, стучали колёса. За окном иногда мелькали станции – маленькие, полутёмные, с одинокими фигурами на платформах. Кто эти люди? Куда едут в одиннадцать ночи? Или откуда возвращаются?
Я смотрела в потолок и думала. О том, как сложилась бы жизнь, если бы я не сказала тех слов. Если бы отпустила Алёну спокойно, по-человечески. Провожала бы на вокзале, звонила каждую неделю, приезжала в гости.
Может, у меня были бы внуки. Может, я знала бы, как живёт моя дочь, чем занимается, о чём мечтает.
Но я сказала. И она уехала. И двадцать лет – вот так.
Я не плакала. Слёзы закончились давно, где-то в первые годы после её отъезда. Теперь внутри была только тяжесть – глухая, привычная, как старая боль в пояснице.
Под утро я всё-таки задремала. Проснулась, когда проводница объявила, что скоро Питер.
За окном было серо. Мелкий снег летел навстречу поезду.
Я вышла на Московский вокзал и долго стояла, глядя на город.
Здесь жила моя дочь. Двадцать лет. Где-то в этих улицах, этих домах, этих дворах она строила свою жизнь. Без меня.
Я не знала о её жизни ничего. Замужем ли? Есть ли дети? Где работает, кем стала, счастлива ли?
Только адрес на листке бумаги. Только коричневые коробки раз в год.
Этого было мало. И много. Слишком много – для матери, которая двадцать лет молчала.
Я нашла нужный адрес к обеду.
Ехала на метро, потом на автобусе. Город был незнакомым – я бывала в Питере давно, ещё в молодости, с экскурсией. Тогда всё казалось красивым, величественным, праздничным. Теперь я видела только серые дома, грязный снег на тротуарах, людей в тёмных пальто.
Нужный дом оказался старым, с облупившейся жёлтой штукатуркой. Арка вела во двор-колодец, узкий и тёмный. Кованые перила на лестнице, ступени стёртые, выщербленные.
Четвёртый этаж. Дверь обитая коричневым дерматином, как в моё детство.
Я стояла перед ней и не могла позвонить.
Сердце колотилось так, что я слышала его в ушах. Руки вспотели. Я вытерла их о пальто, глубоко вдохнула.
Позвонила.
Тишина.
Потом шаги – мягкие, осторожные.
Дверь открылась.
***
Алёна стояла в дверях.
Моя дочь. Моя Алёна.
Ей было тридцать восемь. Ближе к сорока – так я бы сказала, если бы описывала незнакомого человека. Стрижка асимметричная, левая сторона на три сантиметра короче правой. Спина чуть наклонена вперёд – привычка человека, который много работает за столом, склоняется над чертежами. Архитектор. Она всё-таки стала архитектором.
Глаза серые, как питерское небо за окном. Как мои.
Она смотрела на меня. Я смотрела на неё.
И молчала. Потому что слова, которые я готовила всю дорогу, – все исчезли. Остался только комок в горле и понимание: вот она, моя девочка. Выросла. Постарела. Прожила целую жизнь без меня.
– Ты приехала, – сказала Алёна.
Голос у неё был ровный. Без радости, но и без злости.
Я кивнула. Свой голос не слушался.
– И надела шарф.
Я посмотрела вниз. Голубой шарф на моей шее. Тот самый.
– Я его связала, – продолжила она. – В первый год. Криво получилось. Но он тёплый.
– Я знаю.
Два слова. Больше не смогла.
Алёна помолчала. Потом шагнула в сторону, освобождая проход.
– Заходи. Чайник поставлю.
Я вошла.
Квартира была небольшой, но уютной. Светлые стены, высокие потолки – это же Питер, старый фонд. На стене – чертежи в рамках, видимо, её работы. На подоконнике – кактус в глиняном горшке. На полке – книги, много книг.
Ни одной фотографии.
Я не увидела ни детских игрушек, ни мужских вещей. Алёна жила одна? Не знаю. Не спросила. Не моё дело.
Хотя – чьё, если не моё? Я её мать.
Была. Когда-то.
– Садись, – сказала Алёна.
Кухня была маленькой, в два шага. Стол у окна, два стула. Чайник на плите – старый, эмалированный, как у меня дома.
Я села. Алёна налила воду, поставила на огонь.
Молчание стояло между нами – густое, плотное. Двадцать лет не видеться, не слышать голоса друг друга. О чём говорить? С чего начать?
– Почему посылки? – спросила я.
Это был первый вопрос, который пришёл в голову. Не «как ты?», не «прости меня». Почему посылки.
Алёна обернулась. Посмотрела на меня долгим взглядом.
– Потому что не могла по-другому.
– Что это значит?
Она села напротив. Руки положила на стол – тонкие, нервные. Пальцы длинные, как у музыканта.
– Я не могла тебе простить, – сказала она. – То, что ты сказала. Двадцать лет прошло, а я помню каждое слово. «Если уедешь, можешь не приезжать. Никогда».
Я опустила глаза.
– Но я не могла тебя забыть, – продолжила она. – Как ни старалась. Ты моя мать. Единственная. Другой не будет.
– Алёна
– Дай мне договорить.
Я замолчала.
– Посылки – это был способ, – сказала она. – Быть рядом, но не рядом. Заботиться, но не прощать. Я звонила соседям, Клавдии Петровне, помнишь её? Она мне рассказывала – как ты, что потеряла, чем болеешь. Я слушала и думала: ну вот, мама снова потеряла перчатки. Надо отправить.
– Клавдия Петровна знала?
– Нет. Я просто спрашивала, как дела. А она любит поговорить, сама знаешь.
Знаю. Клавдия Петровна – соседка с первого этажа. Она всегда всё знала обо всех. Я думала, это раздражает. А оказалось – это спасало.
– Почему из разных городов? – спросила я.
– Я много ездила по работе. Командировки. Откуда была – оттуда и отправляла. Чтобы ты не догадалась.
– Я и не догадалась.
– Я знаю.
Чайник засвистел. Алёна встала, залила кипяток в чашки. Запахло чаем – чёрным, крепким.
– Сахар?
– Две ложки.
Она положила сахар. Поставила чашку передо мной.
– Мам, – сказала она.
Я вздрогнула. Она не называла меня так двадцать лет.
– Мам, я устала злиться. Понимаешь?
Я кивнула.
– Двадцать лет – это слишком долго. Я проснулась в ноябре и поняла: всё. Хватит. Либо мы что-то решаем, либо так и умрём – порознь, в обиде, не простив друг друга.
– Поэтому пустая коробка?
– Да. Потому что в этом году ты ничего не потеряешь. Кроме меня – если не приедешь.
У меня защипало в глазах. Я отвернулась к окну, сглотнула комок.
– Я приехала.
– Вижу.
Мы замолчали. Но молчание уже было другим – не тем, что стояло между нами двадцать лет. Тем можно было резать. Это – обволакивало, как вата.
– Я хочу рассказать, – сказала Алёна. – Про свою жизнь. Если тебе интересно.
– Мне интересно.
– И хочу услышать про твою.
– Хорошо.
Она улыбнулась. Впервые за весь разговор. Улыбка была слабой, неуверенной – но настоящей.
– Тогда пей чай. Разговор будет долгим.
***
Мы проговорили до темноты.
Алёна рассказывала: про работу, про проекты, про город. Она действительно стала архитектором – хорошим, признанным. Её проекты строили в разных городах, она получала премии, выступала на конференциях.
Была замужем – три года. Развелась. Детей нет.
– Не получилось, – сказала она коротко. Я не стала спрашивать подробности.
Я рассказывала про свою жизнь. Про работу – скучную, бухгалтерскую. Про пенсию. Про смерть отца Алёны – она знала, оказывается. Клавдия Петровна рассказала.
– Я хотела приехать на похороны, – сказала Алёна. – Но не смогла. Думала – увижу тебя и не выдержу.
– Я тоже не пришла.
Мы посмотрели друг на друга. И рассмеялись – нервно, невесело, но всё же.
– Мы похожи, – сказала Алёна.
– Да.
– Обе упрямые. Обе злопамятные.
– Да.
– Обе идиотки.
Я не стала спорить.
К вечеру я засобиралась. Обратный поезд уходил в одиннадцать.
– Можешь остаться, – сказала Алёна. – Диван раскладывается.
– Спасибо. Но я лучше домой.
– Почему?
Я помолчала.
– Потому что сразу – это слишком. Нам нужно время. Привыкнуть.
Она кивнула. Поняла.
Проводила меня до двери. Обняла – быстро, неловко, как будто забыла, как это делается. А может, и правда забыла. За двадцать лет забываешь многое.
– Приезжай ещё, – сказала она. – На Новый год. Или на мой день рождения. Или просто так.
– Приеду.
Я спустилась по лестнице. Вышла во двор-колодец. Подняла голову – и увидела её в окне четвёртого этажа.
Помахала.
Она помахала в ответ.
***
Домой я вернулась через день.
Поезд прибыл утром, я взяла такси – пожалела ноги. Шофёр болтал про погоду, про пробки, про цены. Я кивала, не слушая.
Квартира встретила меня тишиной и запахом пыли. За два дня пыль успела осесть на полках, на подоконнике. Нужно было прибраться – но не сейчас.
Я прошла в комнату. Сняла с полки фотографию – ту, что стояла лицом к стене.
Повернула.
Поставила как надо.
Алёна смотрела на меня с карточки. Восемнадцать лет, белая блузка, улыбка. Моя девочка. Моя дочь.
– Привет, – сказала я.
Постояла ещё минуту. Потом надела пальто и вышла из квартиры.
Почта работала до шести. Я успела за пятнадцать минут до закрытия.
– Мне нужно отправить посылку, – сказала я женщине за стойкой. Той же, что выдавала мне коробку два дня назад.
– Адрес?
Я продиктовала. Питерский. Улица, дом, квартира.
– Имя получателя?
– Алёна Колесникова.
Женщина записала, взвесила коробку.
– Что внутри?
– Варежки.
Хорошие варежки, вязаные, на меху. Красные с белым узором. Я купила их по дороге домой, в магазине у вокзала.
Алёна всегда теряла варежки. Ещё в детстве – вечно приходила из школы с одной. Я ругалась, покупала новые, она теряла снова. Говорила – руки мёрзнут, снимаю погреться, а потом забываю.
Питерские зимы холодные. Руки мёрзнут.
Я знала, что она потеряет эти варежки. Где-нибудь в метро, или в кафе, или просто на улице. Снимет, чтобы ответить на звонок, положит на скамейку – и забудет.
Но это будет потом. А пока – пусть греют.
– Обратный адрес? – спросила женщина.
Я помолчала.
Двадцать лет моя дочь отправляла посылки без обратного адреса. Заботилась издалека, молча, не называя себя.
Теперь моя очередь.
– Без обратного, – сказала я.
Женщина пожала плечами. Приняла посылку, выдала квитанцию.
Я вышла на улицу.
Снег шёл – мелкий, лёгкий, почти невесомый. Голубой шарф грел шею. Тот самый, с неровными петлями, связанный руками дочери в первый год разлуки.
Двадцать лет Алёна отправляла мне вещи, которые я теряла.
Теперь я буду отправлять ей то, что потеряет она.
Потому что так устроена любовь. Ты знаешь человека настолько, что угадываешь его потери. Заботишься – даже когда не можешь простить. Молчишь годами – но всё равно рядом. Отправляешь коричневые коробки, перетянутые бечёвкой, без обратного адреса.
А когда приходит время – приезжаешь.
Я шла домой по снегу, и впервые за двадцать лет мне было тепло.
Не от шарфа. Не от пальто.
Внутри.
Дома я заварила чай, села у окна. Смотрела на улицу – на фонари, на редких прохожих, на снег, который всё шёл и шёл.
На полке стояла фотография. Лицом ко мне.
Я допила чай, вымыла чашку, легла спать.
И впервые за двадцать лет мне снился хороший сон. Алёна маленькая бежала ко мне через двор, размахивая руками. На ней был голубой шарф – тот самый, криво связанный.
– Мама! – кричала она. – Мама, смотри, что я нашла!
Я проснулась с улыбкой.
И поняла: всё будет хорошо. Не сразу. Не быстро. Но будет.
Потому что теперь – наша очередь. Обеих.