Когда дверь закрылась за мной, я стояла на лестничной площадке с сумкой в руках и не чувствовала холода. Был сентябрь, воздух уже остывал по вечерам, но мои ладони горели. Не от обиды. От нелепости. Шестьдесят три года, тридцать пять из которых отработала на заводе, квартиру подарила единственной дочери — и вот я стою у чужой двери с двумя свёртками вещей.
— Мама, ты же понимаешь… — сказала Аня, держа ручку двери. — У нас ребёнок. Нужно пространство.
— Я занимала одну комнату. Твою старую.
— Но ты… постоянно на виду. Маша нервничает.
Маша — её свекровь. Живёт с ними второй год. В той самой комнате, которую раньше занимала я.
Я кивнула. Не стала спорить. Просто спустилась по лестнице. На первом этаже остановилась у окна — посмотрела на свой подъезд снаружи. Окна третьего этажа светились жёлтым. За одним из них — моя кровать, которую я сама выбирала десять лет назад. Тот самый диван, на котором качала Аньку, когда она болела ветрянкой.
Подарок без оговорок
Квартиру я получила от завода в 1998 году. Не новую — «хрущёвку» на окраине, но свою. Стены ободранные, трубы текли, но это был дом. Я работала токарём, получала мало, но копила. Каждый месяц — часть зарплаты в конверт. Под подушку. На чёрный день.
Аня росла тихой девочкой. Люди говорили: «Похожа на отца». Отец ушёл, когда ей было пять. Больше не появлялся. Я растила одна — без жалоб, без слёз при ребёнке. Только по ночам, когда она спала, позволяла себе минуту слабости.
Когда Ане исполнилось двадцать пять, она вышла замуж. Молодой человек — программист, зарабатывал неплохо. Но жилья не было. Снимали комнату у тётки.
— Мам, может, продадим твою квартиру? — спросила она как-то за чаем. — Купим что-нибудь побольше, втроём.
Я покачала головой.
— Продавать не буду. Но могу оформить на тебя. Чтобы у тебя была своя крыша.
Она расплакалась. Обняла меня.
— Мама, ты лучшая.
Я поверила. Не в слова. В объятия. В слёзы. Думала: дочь ценит. Поймёт. Запомнит.
Оформили договор дарения через месяц. Нотариус спрашивала:
— Вы уверены? Без права пожизненного проживания?
— Уверена. Это моя дочь.
Нотариус пожала плечами. Подписала бумаги. Я улыбалась. Думала: вот она, любовь матери — отдать последнее без условий.
Первый год вместе
Переехала к ним сразу после оформления. Не потому что просили. Потому что сама захотела быть рядом с внучкой — Лизой, которой тогда было полгода.
Первые месяцы были тёплыми. Я варила борщ по воскресеньям. Гуляла с Лизой, пока Аня работала. Стирала, убирала, гладила. Не потому что должна. Потому что умела и хотела помочь.
Муж Ани, Дима, относился ко мне спокойно. Не тепло, но вежливо. Иногда говорил:
— Спасибо, Валентина Ивановна. Вы нам очень помогаете.
Я кивала. Не ждала благодарности. Но приятно было слышать.
Аня поначалу улыбалась чаще. Говорила:
— Мам, без тебя бы я пропала.
Я верила. Верю ли сейчас — не знаю. Память хранит то, что хочешь помнить.
Трещины
Первую трещину я заметила весной. Аня вернулась с работы поздно, устала. Я уже уложила Лизу, приготовила ужин.
— Почему Лиза в пижаме не той расцветки? — спросила Аня, глядя на спящую дочь.
— Она сама выбрала. Сказала — «солнышко хочу».
— А я купила новую. С единорогами. Её любимые.
— Она сегодня захотела солнышко.
Аня не ответила. Просто переодела ребёнка во сне. Я смотрела, как она аккуратно стягивает пижаму, надевает другую. И впервые подумала: а чьё мнение важнее — моё или её?
Потом таких моментов стало больше.
— Мам, не корми Лизу кашей каждый день. Педиатр сказал — разнообразие.
— Мам, не включай телевизор громко. Дима работает.
— Мам, свои тапочки носи. Чужие бактерии.
Я молчала. Кивала. Делала, как говорят. Думала: так учатся жить вместе. Уступают друг другу.
Но уступала только я.
Маша
Маша появилась полгода назад. Мать Димы. Овдовела. Дочь уехала за границу. Осталась одна в большом доме.
— Поживёт у нас временно, — сказала Аня. — Пока продаст дом.
Я не возражала. Свекровь — тоже семья. Пусть живёт.
Но Маша не уехала через месяц. И через два. И через полгода.
Однажды я застала разговор на кухне. Аня и Маша пили чай.
— Валентина Ивановна такая… навязчивая, — говорила Маша. — Всё время рядом с Лизой.
— Она бабушка, — ответила Аня. — Так положено.
— Бабушка — да. Но не няня на постоянной основе. У ребёнка должен быть режим. А она всё разрешает.
Я отошла от двери. Не обиделась. Просто поняла: я стала «навязчивой». Не человеком. Проблемой.
Через неделю Аня сказала:
— Мам, давай ты пока поживёшь у тёти Гали? У Маши комната маленькая. Ей тесно.
Тётя Галя — моя сестра. Живёт в другом городе. У неё своя семья. Свой уклад.
— А когда вернусь?
— Когда освободится место.
Я собрала вещи. Не все. Самое необходимое. Сумка, документы, фотография с Аней в пять лет.
Уходила молча. Аня не проводила до двери. Сказала «пока» из кухни.
У тёти Гали
Тётя Галя встретила с распростёртыми объятиями. Но её квартира — двушка. Муж, сын с женой и ребёнком. Я спала на раскладушке в коридоре.
Первую неделю старалась быть незаметной. Вставала раньше всех. Убирала за собой. Не вмешивалась в дела.
Но коридор — не комната. Раскладушка — не кровать. И однажды ночью, лёжа в темноте, я подумала: а если бы я не дарила квартиру? Если бы оставила хотя бы право пожизненного проживания?
Не из злости. Из простого расчёта. Как человек, который всю жизнь работал по инструкциям, вдруг понял: инструкцию прочитал невнимательно.
Через месяц тётя Галя сказала мягко:
— Валя, сын женился недавно. Им нужно пространство. Может, пора искать своё жильё?
Я кивнула. Не обижалась. Понимала. У каждого своя жизнь. Свои границы.
Комната в коммуналке
Нашла комнату через знакомую. В старом доме, четыре семьи на кухню. Двадцать два квадратных метра. Печка вместо центрального отопления. Туалет во дворе.
Хозяйка — пожилая женщина по имени Людмила — посмотрела на мои документы и сказала:
— Платите вовремя — живите спокойно. Не лезьте в чужие дела — уважайте.
— Я не лезу.
— Все говорят так в начале.
Я заселилась в октябре. Принесла свои две сумки. Расстелила постель. Повесила фотографию Ани на стену — ту самую, с пятилетним возрастом.
Первую ночь не спала. Слушала, как за стеной кашляет сосед, как во дворе лает собака, как скрипят половицы под чьими-то шагами. И думала: как так вышло? Не «почему она так поступила». А «как я сама дошла до жизни такой».
Звонок через три месяца
Аня позвонила в декабре. Голос — тихий, без прежней лёгкости.
— Мам, как ты?
— Живу. Комната есть.
— Я… хотела извиниться.
— За что?
— За то, что не предупредила. Про Машу. Про комнату.
Я помолчала. Смотрела в окно — за стеклом падал снег.
— Ты не обязана была предупреждать. Квартира твоя.
— Но ты моя мама.
— Мама — не прописка.
Она замолчала. Потом тихо:
— Лиза спрашивает про бабушку. Говорит — «солнышко хочу».
У меня сжалось горло. Не от радости. От боли — той самой, что прячется под воспоминаниями.
— Передай, что бабушка тоже хочет солнышко.
— Приедешь на Новый год?
— Не знаю.
Не сказала «нет». Не сказала «да». Просто «не знаю». Потому что правда была именно такой.
Сегодня
Прошло полгода. Я живу в своей комнате. Работаю уборщицей в школе — подрабатывала раньше, теперь это основной доход. Людмила относится ко мне спокойно. Иногда делится едой. Иногда молчит неделями. Мы не подруги. Но соседки — терпимые.
Аня звонит раз в месяц. Коротко. О погоде. О Лизе. О работе. Не спрашивает, вернусь ли я. Не предлагает вернуться. Просто существует в моей жизни — как радио на заднем плане.
Иногда я прохожу мимо своего дома. Смотрю на окна третьего этажа. Иногда вижу тень за шторой — похожую на Анину. Но не подхожу ближе. Не звоню в дверь.
Не из гордости. Из уважения к себе. К той женщине, которая отдала всё без условий — и теперь учится жить с последствиями этого выбора.
Сегодня утром Людмила спросила:
— Валя, ты с дочкой помирилась?
— Не знаю.
— Как это — не знаю?
— Не знаю, потому что не понимаю, что такое «помириться». Простить? Забыть? Вернуться? Или просто перестать ждать звонка каждое утро?
Она кивнула. Налила мне чай.
— У меня сын в Германии живёт. Тоже не звонит. Я тоже не знаю.
Мы сидели молча. Пили чай. За окном капал талый снег.
Иногда жизнь не даёт ответов. Даёт только вопросы — и пространство между ними. Туда и помещается всё: обида, любовь, усталость, надежда. Не чистая. Не ясная. Но настоящая.
Я допила чай. Встала. Пошла убирать школьные коридоры. Работа ждёт. А дочь… дочь будет звонить или нет — это уже не в моих руках. И, может быть, так даже легче. Не ждать. Просто жить — с фотографией на стене и воспоминанием о солнышке на пижаме.