Я узнала случайно.
Мы копили на первоначальный взнос за квартиру. Два года. Я вела таблицу — каждый месяц вносила цифры и смотрела, как растет сумма. В марте должно было хватить.
В феврале Андрей сказал, что нам нужно «немного подождать». Что-то с деньгами. Я спросила, что именно. Он ответил, что расходы выросли, но он скоро разберется.
Я поверила.
В апреле я случайно увидела уведомление на его телефоне. Он не удалил его вовремя. «Списание по кредитному договору». Сумма была такая, что я подумала — ошиблась. Перечитала.
Не ошиблась.
Когда он вернулся домой, я уже знала, о чем спрошу. Но не знала, что услышу в ответ.
Его мама взяла кредит полтора года назад. На ремонт. Потом оказалось, что не только на ремонт. Новая мебель, техника, поездка. Она сказала ему, что не справляется с выплатами. Он начал платить. Каждый месяц — почти треть своей зарплаты.
Полтора года.
Я спросила: почему ты мне не сказал?
Он ответил: не хотел расстраивать. Думал, сам разберётся.
Я спросила: а квартира?
Он помолчал. Потом сказал: ну подождём ещё немного.
Нашему сыну тогда было два года. Мы жили в съемной однушке. Хозяйка за три месяца до этого предупредила, что летом будет продавать квартиру и нам придется съехать.
«Ещё немного» означало — непонятно сколько. И непонятно куда.
Я тогда спросила его: ты вообще думал о нас, когда все это начиналось?
Он ответил: думал. Но мама одна. Отец ушел, когда Андрей был маленьким. Она его одна растила. Он не мог ей отказать.
Я не стала спорить про «не мог». Просто сидела и смотрела на него.
Он добавил: я думал, что быстро разберусь. Что это на пару месяцев.
Пара месяцев растянулась на полтора года. За это время она сделала ремонт, купила диван и холодильник, съездила с подругой в Сочи. Я узнала об этом позже, когда мы разговаривали — не в тот вечер, а позже. В тот вечер я узнала только про кредит.
Первые дни я злилась. Не на свекровь, а на него.
Не за деньги как таковые. За то, что он принял решение в одиночку. За то, что я два года откладывала деньги, отказывалась от нормального пальто, от поездки к сестре в Питер, считала каждую копейку — и все это время он платил за чужой холодильник. Не сказав мне ни слова.
Я спросила его: ты хоть раз подумал о том, что это и меня касается?
Он ответил: я не хотел тебя нагружать.
Я не знала, что на это ответить. С его стороны это было честно. И в то же время именно это злило меня больше всего. То, что он решил, будто я не должна знать. Что это его проблема, его мама, его дело.
А мы как бы отдельно.
Через неделю, когда стало немного спокойнее, я сказала ему: я не против помогать твоей маме. Но не так. Не тайком. Не за счет того, что мы строим вместе.
Он слушал. Потом начал говорить про маму — как ей тяжело, как она всю жизнь одна. Я его перебила: я знаю про маму. Сейчас поговорим о нас.
Мы договорились, что он поговорит с ней. Что она возьмет на себя платеж — реструктурирует его через банк, там есть такая возможность. Андрей закрыл последнюю просрочку и вышел из этой схемы.
Она обиделась. Звонила редко, отвечала коротко. Андрей переживал — это было заметно. Однажды вечером он сказал, что чувствует себя так, будто бросил ее.
Я спросила: а когда ты платил за нее втайне от меня, ты не чувствовал, что бросаешь нас?
Он не сразу ответил. Потом сказал: наверное, просто не думал об этом в таком ключе.
Квартиру мы купили в октябре. На восемь месяцев позже, чем планировали. Все эти месяцы мы жили у моих родителей — вчетвером, с маленьким ребенком, в двухкомнатной квартире. Было тесно. Мама старалась не лезть в наши дела, но все равно лезла. Папа молчал и смотрел телевизор.
Справились.
Иногда я думаю: а что, если бы не то уведомление? Если бы он убрал телефон на секунду раньше?
Не знаю, чем бы это закончилось. Летом нас бы выселили. А что дальше — не знаю.
Андрей говорит, что к тому моменту сам бы сказал. Что уже понимал, что так нельзя.
Может, и так. Я не уверена.