1
В комнате родителей на серванте возвышалась гипсовая фигура чёрной женщины, которую Суббота старший привёз из-за границы. Очевидно было, что Иван Иванович обошёл таможню окольными путями, так как «богиня» являлась запрещённым для ввоза предметом — не потому, что представляла собою культурную ценность, скорее, наоборот. В обнажённой девице был эпатаж, вызов степенному строю, но отнюдь не утончённое благородство форм.
Выпученные глаза и губы пупсиком были ярко накрашены, короткие волосы отливали позолотой, прозрачный шарфик, сверкающий кристаллической мишурой, мягко спускался от длинной шеи к изгибу ног и заворачивался на ягодицах. Более предметов гардероба на женщине не было. Глядела эта нимфа на мир чувственно и прозрачно. Понятно было, что мастер слепил фигурку без мучительных душевных переживаний, без романтических грёз, он просто сделал некий слепок первобытных желаний и выплюнул матрицу в цех на конвейер. Не вдохнул в статуэтку ничего возвышенного, загадочного, фигура выражала собой торжество простой и грубой страсти над сложными заумностями классического искусства. Наверное, производилась вещица в том числе и для голодных по всему импортному советских моряков. Иван Иванович не устоял. Таких богинь купила половина команды. Чем он хуже?
Мише эта фигура напоминала соседку, когда та выходила вечерами на кухню подымить ментоловой сигаретой. Тётя Наташа была так же прозрачна и легко читаема. И от неё не исходило никаких угроз. Было в этой женской простоте что-то естественное и спокойное, как набухание почек весной. И мальчику это нравилось. Во всяком случае, не раздражало.
Родственники по материнской линии, напротив, при виде фигурки, начинали ворчать и внушали Раисе Захаровне языческую мысль о том, что богиня повинна в шестом пальце младенца. Какая нелепость! При чём здесь мальчик? И как может какая-то болванка повлиять на развитие плода? Раиса Захаровна отмахивалась от деревенского верования своей родни. С одной стороны, они с благоговением отнеслись к врождённой аномалии, а с другой — выставляли её чуть ли не следствием сглаза.
Единственное, в чём они были правы, считала Раиса Захаровна, так это в том, что статуэтка в самом деле обладала оптической магией: она вбирала в себя свет и втягивала комнатное пространство, точно чёрная дыра в космосе. Большая родительская комната в её присутствии становилась меньше и темнее. А статуэтка, напротив, наливалась светом, оживала и приковывала к себе внимание. Когда Раиса Захаровна прятала её в комод, чтобы, как следует, сделать влажную уборку в комнате, в помещении как будто становилось просторнее и светлее.
В круглом основании статуэтки виднелась трещина, аккуратно замазанная клеем. Появилась она во время долгого рейса Субботы старшего где-то в водах Атлантики, а потом и поломки судна у берегов Кубы, а затем полугодовой командировки в Марсель. В общем, отсутствовал Иван Иванович дома так долго, что семья терялась во флажках на географической карте, не понимая, в какую республику вонзать иглу в следующий раз.
Трещина символизировала сложные и хрупкие отношения в семье. Несмотря на то, что отца любили и скучали без него, одновременно его боялись. Когда Иван Иванович приходил из очередного рейса и начинал трезвую жизнь домохозяина, семья тосковала — увы — по его загулам: когда он пил, то бывал добр и сентиментален, а когда трезвился, характер портился; Суббота старший становился занудливым и скупым, а ещё ко всему придирался, цеплялся за ерунду, зудел, скандалил, и всё это было так скверно, что мальчишки прибивались к матери, нередко плакали и говорили, что лучше бы отец выпивал.
2
Характер у Ивана Ивановича был самодурным. Мать, как могла, ограждала детей от отцовского гнева. Потому что исходил он не из праведного желания воспитать мальчиков, а из повышенного раздражения. И желания настоять на своём. Во что бы то ни стало поставить в выяснениях отношений свою последнюю и неоспоримую точку.
Потому мама старалась спрятать от отца всё, что могло бы вызвать его гнев.
Но как в его отсутствие можно было оградить «богиню» от любопытства мальчишек? Братья проникали во все запретные и закрытые пространства комнаты: в комод с радиодеталями и сомнительной с точки зрения морали литературой; в сервант с хрустальными премудростями; и, наконец, в статуэтку, притягивающую к себе внимание. Мальчикам хотелось исследовать предмет не только с фасадной части, но и с тыловой. И там их взоры вознаграждались сполна.
Однажды Дима вертел богиню сбоку набок, с головы на ноги, заглядывал в щель основания, чтобы познать непознанное, однако ничего тайного не нашёл, усмехнулся этому, ослабил руки, статуэтка выскользнула и ударилась о пол.
— Что ты наделал? — воскликнул Миша, поглядывая снизу на брата.
— Я? — холодно спросил Дмитрий. — Это же ты уронил. А я отругал тебя и попытался склеить. Ты разве не понял этого? Как вообще ты не мог удержать эту болванку? — добивал Мишу брат. — Ты же родился с шестью пальцами. Папа говорил, что Миша у нас рукастый. Выходит, ошибался отец. Ты безрукий. Не шестипалый, а безрукий.
— Что? Ах ты, гад!
Дима в такие минуты превращался в китайского болванчика. Глаза вытягивались в непроницаемые щелки, улыбка становилась бездушной и наглой.
Когда с работы пришла Раиса Захаровна, мальчики отходили от битвы, обиженно дулись друг на друга, Дима валил всё на брата. Мама сходила в кладовку, отыскала клей, и они вместе заделали трещину, представляя себе, какой крик может поднять отец, если заметит это.
Но отец не замечал, потому что трезвость его на берегу становилась явлением редким, а гаражные истории про диких собак, которых он приручал, всплывали всё чаще. Наполнялись какими-то безумными деталями, новыми кличками, расцветками шёрстки, странной радостью от общения с животными. Потом неожиданно настроение менялось, и отец вдруг принимался ревновать Раису Захаровну, обвиняя её в изменах.
— Знаю, что к тебе заглядывал тот лысый майор, который улыбался в парке. Помнишь такого? Ты ещё назвала его просто знакомым. Кое-кто мне всё доложил. Я убью этого нахала. А потом наложу на себя руки, чтобы ты всю жизнь мучилась.
Говорил он это, когда был сильно пьян, потом забывался. Но через какое-то время ревность просыпалась с новой силой.
— Говори, Райка, как на духу. Было у тебя с этим майором что-нибудь или не было? Мишку заберу при разводе. Он хворый с рождения. Из-за тебя. Мне сестра в самом начале говорила. Не женись на Райке. Не твоего поля ягода. Ты меня мужланом считаешь. А кто всё это заработал? Я ж не книжки пузом кверху читал. Своими руками. Застудил в Балтике на селёдке. Ради кого я всю жизнь? А? Отвечай. Ради кого?
Отец плакал, и жалко было на него смотреть, но он быстро менялся, и в следующую минуту напирал, каялся, кричал, затихал на время, пил, и всё начиналось заново.
Этому немало способствовала соседка Клавдия, которая потакала отцу, лишь бы тот не ворчал на неё за противные кухонные запахи от ночной варки помоев. Водка лилась рекой, но добрым Иван Иванович больше не был. Кажется, он любил свой гараж, машину и бродячих псов больше, чем близких. Точнее, близких он любил по-своему, изводя их подозрениями и требуя к себе жалости, но при этом отталкивая первую же попытку примирений. В нё кипела болезнь, теперь это стало ясно.
3
Закончилось всё неожиданно тихо: однажды Субботу не выпустили в рейс по медицинским показателям, обязали регулярно посещать психиатра, того самого, у которого когда-то на приёме была Раиса Захаровна.
Дима к тому времени закончил школу, поступил в военное училище, покинул семью. А Михаил перешёл в восьмой класс, скользнув в тот период подростковой ломкости, о которой говорил доктор: время, когда исчезает прежняя гормональная структура и зарождается новая. Именно тогда, по словам Александра Александровича, в подростке могли пробиться психические аномалии.
Весной умерла любимая Берта от старости. Напоследок, как безумная, рвалась ко входной двери, просясь в подвал. Хотела умереть на воле. Иван Иванович пожалел питомицу — отнёс на руках, устроил лежанку, а когда кошка умерла, похоронил её в палисаднике за домом.
Странности младшего Субботы снова дали о себе знать с первой влюблённостью.
Впрочем, назвать состояние отстранённости и ухода в себя влюблённостью едва ли было уместно. Суббота открыл в себе силы неведомые, которые как будто родились вместе с ним, отметились шестым пальцем, бродили в нём с малых лет, настаиваясь в фантастических переживаниях. И, наконец, проявились, когда в классе возникла новенькая, в облике которой Миша угадал всех златоглавых принцесс из детских снов, притягательных и непонятных, но приятных ощущений женского участия в его жизни, будь то вечерняя тётя Наташа с ментоловой сигареткой у окна или таинственная богиня на серванте родительской комнаты, учительница химии, взгляд которой игриво планировал от одного ученика до другого, от которой пахло терпким цитрусом и элементами таблицы Менделеева. Если это была влюблённость, то её нельзя было разложить на элементарные частицы, чтобы познать суть. Скорее, то были первые всполохи сложного нового чувства. Всё стало переворачиваться внутри подростка, как когда-то переворачивалась в руках брата чёрная женщина перед падением. То было чувство приятное и страшное одновременно, похожее на невесомость. Новенькую звали Эля. Но все мальчики дразнили её Ёлкой. Эля была рыжей и весёлой, она умела вбирать в себя жизненное пространство, как магическая статуэтка в комнате родителей. Девочка смеялась естественно, без натуги, любила над кем-нибудь пошутить, казалась легкомысленной и весёлой. Она явилась в восьмой «бэ» из другой вселенной, в которой жили персонажи из Мишиных снов. Как-то он уловил это. Или его уловили? Трудно сказать. Ёлка спокойно вошла к нему в сны и стала хозяйничать, а Миша радовался этому воплощению. Давно уже серость внешних дней не окрашивалась в тона сказочные и приятные. Он тащил на себе груз одинаковых будней без упования на внезапную радость, о которой уже не мечтал. Забыл, как мечтать. Всё волшебное оставалось в детстве: златовласая Берта, мир благородного средневековья, крысиной королевы Графини, чёрного человека, сожжённых на кострах инквизиции зеленоглазых ведьм, воющих балтийских муссонов, вздымающих пыль с площадей казни, — всё это в один миг воскресло, когда в сны вошла новая гостья и стала хозяйкой. Ёлка!
4
А в это время Субботу старшего медленно, но верно уничтожал майор. За кухонными разговорами с соседкой. Клавка всё видела и слышала. Будто бы. Да. Приходил несколько раз, цветы дарил, шампанское и конфеты.
— Конфеты? — удручённо переспрашивал Иван Иванович. — Какие конфеты?
— Трюфеля.
— Трюфеля?
Почему-то Субботу старшего интересовали именно конфеты и то, как они называются.
Трюфелями он потом изводил Мишу и мать.
— На трюфеля купились? — кричал он. — А я вам что привозил из-за границы? Шмотки, жвачку, бусы. А вы на трюфеля какие-то купились.
— Перестань, Ваня, — вступалась Раиса Захаровна. — Не было никакого майора. Клавка всё напридумывала, чтобы ты не ругался на неё за помои. Она своих поросят любит больше людей. И ты ей поверил...эх... Ваня, Ваня. Под старость лет в чепуху поверил.
— Это не чепуха! — взрывался отец. — Я его сам видел в парке, когда гулять ходили. Мишка тогда ещё маленький совсем был. И ты ему улыбалась. Лысый такой, толстый, противный. Глаза поросячьи. Как посмела?
— Не помню я никакого майора. Сам ты его себе придумал.
— Убью! — взрывался отец. — Как только увижу, убью, а потом сам повешусь, чтобы ты всю жизнь мучилась.
В результате не отец убил майора, а майор постепенно прикончил отца. Он вселился в его голову, заставлял крошить хрустальные вазы, резать ножницами привезённые из-за границы вещи, устраивать обыски в сумках Раисы Захаровны, болтать по ночам с соседкой, выпивая самогон и выслушивая истории коварства жены и пакостей любовника. При этом кухня наполнялась отвратительными запахами корытного варева. Картофельная шелуха, огрызки яблок, кислая капуста, старое сало — всё шло на свиную похлёбку. И в этом чаду по ночам вызревала мысль найти и убить майора. Но искать его не надо было. Любовник жены сидел в голове моряка.
Однажды отец залез в ванну после горячечных споров с Раисой Захаровной, прибавил кипятку и умер от лопнувшего в голове сосудика. Наверное, за этот сосудик цепко и намертво держался майор. Он погиб вместе с отцом. Иван Иванович всё же своего добился — убил своего врага.
Смерть отца уничтожила в Мише романтические настроения.
Потекли тяжёлые серые будни, могильной плитой придавили его внутренний мир. Подросток замкнулся в себе, перестал удивляться и радоваться. Когда он смотрел на семейные фотографии, отец на них казался ему чужим человеком, которого он не знал. Но хорошо и отчётливо помнил детали из повседневного быта: то, как отец радовался очередной приручённой в гараже собачки, как уважительно он относился к умирающей Берте. Воспоминания эти выдавливали из-под могильной плиты слёзы, Миша плакал, когда прокручивал в голове эти события, но совершенно холоден был к запечатлённым в фотографиях историям семьи.
Родственники отца всплывали мрачными тенями и смотрели на Раису Захаровну, как на убийцу. Мишу жалели, приглашали его переехать к ним в другой город. Твердили, что для отца он был самым любимым и особенным. Напоминали о шестом пальце. Будто бы они предчувствовали трагедию ещё тогда, когда в роддоме сообщили, что наследник появился на свет с аномалией. Говорили, что Иван хотел после развода забрать Мишку к себе.
Дмитрий прибыл из училища только на похороны, быстро уехал назад. Он перенёс смерть отца удивительно хладнокровно. Раиса Захаровна сильно переживала. Если бы не её родня, она бы, наверное, сама обратилась к доктору за психологической помощью. «Бог дал, Бог взял», — шептала бабушка Софья. — «Поплачь сорок дней, помолись за душу Ивана, но в уныние не впадай. Грех это. Ваня сейчас дома. Это мы, грешные, ещё в пути. А он уже дома. Горюй, но не унывай. Всё пройдёт. Погляди, каких деток прекрасных нарожала. Живи».
А Глафира Степановна, мать отца перед отъездом в родное приуралье твердила упрямо: «Остался Ванечка в чужой земле гнить. Ты, Райка, во всём виноватая. Ванечку у меня забрала при жизни. И после смерти в немецкую глину замуровала. Бог накажет за всё. И за твои измены. Мне Ванечка говорил. Беда придёт на ваш дом. А Мишка копия отец. Береги».
Когда Миша услышал, что он копия отец, подошёл к зеркалу, взрыхлил тёмные кудри, вгляделся в синие глаза, повертел узким подбородком, и только сейчас увидел, что оттуда из зазеркалья на него смотрит юный совсем Суббота старший: та же ямочка на подбородке, те же наивные надбровные дуги, тот же бесхитростный взгляд.
Через много лет Иван Иванович войдёт в Мишины грёзы как строгий бог семейственности, обоснуется в нём почётным гостем, но не хозяином. Будет советовать, но не руководить. И постепенно растает, выбелится новыми образами, отдаляясь временем и резкостью восприятий: то будет облачность воспоминаний о ветхозаветном боге, который не высек в его юной душе скрижали нравственности. И размоется до старых фотографических карточек, где молодой моряк ослепительно улыбается на фоне Эйфелевой башни, позирует в обнимку с красивыми негритянками в Африке, стоит в белой рубашке франтом на набережной Гаваны, торжественно демонстрирует свежую «ласточку» — ЗАЗ 966; сидит выпивший и счастливый на каком-то семейном празднике, обнимая жену, а вокруг — бутылки, фужеры, бокалы.
Любопытно, что у Раисы Захаровны не было ни одной отдельной от мужа фотографии. Судя по альбому, публичная жизнь её была скупа и непривередлива. В его фотографиях было много женщин, у Раисы Захаровны только один Суббота. При чём тут какой-то майор? Наверное, если бы он был в её жизни, то как-нибудь обозначился бы на старых фото, мелькнул бы хоть краем зелёного кителя, лысиной, наконец, о которой было сказано разными людьми так много, что не поверить в носителя этой лысины было практически невозможно. Майор был реальностью до тех пор, пока был жив Суббота старший. Образ военного был так лихо нарисован лживой соседкой, что одним этим имел право на существование. И он жил до того мрачного вечера, когда Иван Иванович разгорячённый и пьяный залез в ванну.
5
Восьмой класс Миша закончил без троек. Он туго соображал в науках точных, таких, как математика, но обладал способностью абстрактно мыслить. Физика, химия, история, литература давались ему легко. В науки он входил как в отдельные миры, наделяя их персонажами и воскрешая жизнь подобно демиургу.
Мир химических элементов, ионов, оксидов и диоксидов, серных и соляных кислот, щелочей, кристаллических решёток, катализаторами бурных реакций расцветал в присутствии химички, от которой исходило приятно женское, спокойное, царственное. Миша без раздумий отдавал ей корону, дозволял властвовать и открывать сложные формулы, расщеплять частицы на множество неделимостей и создавать из хаоса броуновского движения космос новых пространств. В этой странной игре Суббота казался себе маленьким богом, который зарождал новые сущности и давал им первичные звания. Но происходило это не со всеми мирами. Иные приходилось брать штурмом, как средневековую крепость с неприступными стенами. Старенький физик был закрыт от внешнего проникновения толстыми очками, размывающими непонятного цвета глаза, он одевался в строгие костюмы и галстуки, на уроках был отстранён от учеников. Кажется, он преподавал предмет исключительно для тех, кто был готов к мозговому штурму. Как ни подбирался Суббота к этой крепости, каких троянских коней не изобретал, путь в мир физики был один — битва. Жаркая кровавая сечь за право сделать шаг через твёрдые кованные чугунные ворота. И Мише удавалось выигрывать эту битву и делать крохотные шаги на заповедной территории физической науки. Он вполне уютно ощущал себя в законах всемирного тяготения, делая поправку на относительность всех законов вообще, Суббота познавал суть электричества, представляя себе бесконечные потоки светящихся воинов, которые отвоёвывали пространства. Ему было любопытно оказаться в невесомости под воздействием выталкивающей силы и, наоборот, падать с вершин под влиянием тяготения. Во всём этом была нерушимая стройность сказки, которая сопровождала мальчика с детства. И ему это нравилось.
Особенно легко Миша входил в мир литературы и русского языка. Тут словно и сопротивления не было. Не нужно было никого завоёвывать. Всё отдавалось даром, только возьми. И он брал, ощущая себя при этом одновременно и гостем и хозяином, персонажем и творцом - точь-в-точь как тогда в подвале детства, когда его спасала от бурой Графини златокудрая кошка Берта.