Горький — имя, от которого тянет зевнуть. Школьная программа сделала своё дело: «Мать», «На дне», «Детство» — прочитано, законспектировано, забыто. Четырежды номинант на Нобелевскую премию превратился в бронзовый бюст у входа в библиотеку. Памятник, мимо которого проходят не глядя.
А между тем Горький — один из самых экранизируемых русских писателей. Больше ста раз. В Москве и Токио, на плёнку и на видео, с живыми актёрами и куклами. Его снимали Пудовкин, Куросава, Соловьёв, Панфилов. Автора, которого никто не хочет перечитывать, не перестают переснимать.
Потому что горьковская проза — готовая раскадровка. Конфликты крупным планом. Лица, которые говорят без слов. Среда, в которую проваливаешься с первой страницы. Кинематограф разглядел в Горьком то, что школа вытравила: живого рассказчика, у которого каждый персонаж — на разрыв.
Восемь фильмов. От немого кино до кукольной анимации. Каждый стоит вечера.
Мать» (1926, реж. Всеволод Пудовкин)
Первые зрители не знали, что с этим делать. Критик Виктор Шкловский назвал фильм кентавром — проза, плохо влезающая в кадр, сшитая с формальным стихотворством. Сравнивали с «Броненосцем "Потёмкиным"» — не в пользу Пудовкина. Потом перестали сравнивать. Просто поставили рядом.
Немую картину можно смотреть без титров — кадр говорит сам. Но не о революции, а о матери и сыне. Пудовкин вытащил из романа психологическую драму: Пелагея Ниловна сначала боится за сына, потом невольно предаёт его, потом идёт впереди колонны со знаменем.
Веру Барановскую и Николая Баталова режиссёр переучивал. Оба из МХТ, оба привыкли к театральной подаче. Пудовкин репетировал, пока актёры не забыли о зрительном зале. Критик Херсонский писал: Барановская вошла в кино «той самой походкой, какая описана Горьким» — с тревожно-грустными глазами, с седыми прядями, похожими на следы ударов. Лицо, которому не нужен звук.
«Детство Горького», «В людях», «Мои университеты» (1938–1940, реж. Марк Донской)
Донской снял по Горькому шесть фильмов — не дань эпохе, одержимость. Вдохновлялся не только словом, но и мировоззрением писателя, вставлял горьковские цитаты в эпиграфы и финальные титры.
Трилогия о взрослении Алексея Пешкова в дореволюционной России стала детской киноклассикой. Отчасти — школьная программа. Отчасти — сам Донской смотрел на мир по-детски. Киновед Евгений Марголит назвал его «созерцателем-язычником»: он глядел на пестроту жизни с восторгом и опаской — тем «опасливым любопытством», которое знакомо ребёнку, впервые увидевшему мир взрослых. Трилогия держится на этом взгляде — не снизу вверх, а изнутри наружу. Глазами мальчика, который ещё не знает, что станет Горьким.
«На дне» (1957, реж. Акира Куросава)
Куросава не стал реконструировать Россию. Перенёс ночлежку в Японию эпохи Эдо, заселил бродягами, пьяницами и бывшим самураем, а Ваську Пепла отдал Тосиро Мифунэ — вечному герою «Расёмона» и «Семи самураев».
Действие заперто в лачуге, из которой никто не выберется. Находиться здесь тяжело даже зрителю — декорации пропитаны мраком и духотой. Обитатели привыкли. Они почти гордятся своим дном, а в финале танцуют.
Куросава следует горьковскому тексту близко, но меняет интонацию — больше иронии, чем принято в русской традиции. Горький писал трагедию. Куросава снял горькую комедию — в обоих смыслах слова. И обнаружил: японское дно от русского отличается декорациями. Больше — ничем.
«Табор уходит в небо» (1976, реж. Эмиль Лотяну)
65 миллионов зрителей. Любовь конокрада Лойко Зобара и цыганки Рады заворожила страну — и оторвалась от Горького, как табор отрывается от стоянки.
Лотяну снимал не экранизацию — стихию. Песни, пляски, бессарабские степи, кони, костры. Понять мотивы героев умом трудно. Зачем Рада ставит невозможное условие? Зачем Лойко принимает? Это нужно чувствовать — кожей, через музыку.
Фильм снят «по мотивам» двух ранних рассказов — «Макар Чудра» и «Старуха Изергиль». Горьковские вопросы о несправедливости и борьбе с устоями здесь не то чтобы остались без ответов — они даже не заданы. Лотяну забрал у писателя огонь, но выбросил спички. Получилось вольное цыганское блуждание, красивое и дикое, живущее полвека без оглядки на первоисточник.
«Егор Булычов и другие» (1971, реж. Сергей Соловьёв)
Горький хотел гротеска и сатиры. Соловьёв — тогда дебютант, позже лидер перестроечного кино — сделал наоборот. Предсмертные прозрения купца-миллионера превратил в почти чеховскую историю о человеке, измученном собственной судьбой. Мрачный, монотонный, намеренно убаюкивающий фильм, в котором большая часть кадра остаётся в тени. Режиссёр спорит с писателем — и выигрывает.
«Васса» (1983, реж. Глеб Панфилов)
Васса Железнова — из тех персонажей, кого фамилия описывает точнее любой характеристики. В стальной хватке — дело, деньги, семья, каждый член которой один другого хуже. Склонить мужа-преступника к самоубийству, спрятать внука от матери-революционерки — всё ради рода.
Панфилов строил фильм как вскрытие характера. Инна Чурикова дала идеальный инструмент. Её Васса — убийца под маской интеллигентки. Осанка, походка, жесты — ничто не выдаёт угрозы. Но не подчиниться невозможно. Чурикова играет на полутонах, проходит по краю — и когда этот волевой, страшный человек гибнет, становится неуютно. Хочется оправдать. Оправдывают ли Панфилов и Чурикова — решать зрителю.
«Жизнь Клима Самгина» (1986–1988, реж. Виктор Титов)
Четырнадцать серий в эпоху гласности. Страна заново открывает Горького через «интеллигента средней стоимости», который ищет место, где удобно и материально, и внутренне. Не находит.
Титов изучил роман целиком — включая черновики и замыслы. По задумке Горького, Самгин погиб бы в дни революции. Последнее, что он услышал бы: «Уйди с дороги, таракан!» Как закончил историю Титов — проверьте сами.
Андрей Руденский играл человека, носящего лицо по правилам маски. Критик Лев Аннинский описал точно: «Единственный шанс сохранить лицо в босховском маскараде — сделать вид, что это маска». Под увеличением телеформата фальшь видна мгновенно. Руденский играл чисто — и зацепил миллионы.
«Болесь» (2013, реж. Шпела Чадеж)
Единственная экранизация в списке, снятая в XXI веке. И единственная — кукольная.
Словенский режиссёр взяла забытый рассказ «Её любовник» и превратила в короткометражку. Сюжет прост: молодой человек по просьбе соседки Терезы пишет письмо её жениху Болесю. Через время Тереза возвращается — написать ответ. От Болеся. Существует ли жених? Существует ли сама Тереза — или только одиночество, заставляющее придумывать себе любовь?
Мультфильм тихий, лиричный, без нажима и морализаторства. Эстетичные куклы, мягкий свет. Горький работает в XXI веке, за пределами России, в жанре, о котором сам не мог помечтать.
В постсоветские годы Горького задвинули на дальнюю полку. «Классик пролетарской литературы» — формулировка, от которой сводит скулы. Слово «пролетарский» похоронило всё остальное.
А остальное — вот оно. Пудовкин, Куросава, Чурикова, словенские куклы. Сто лет экранизаций. Режиссёры разных стран и эпох находили в текстах Горького то, чего не нашла школьная программа: живых людей в нечеловеческих обстоятельствах.
Восемь фильмов. Начните с любого.