— Ты никогда не станешь такой, как моя мать. Никогда, — голос Игоря звенел от едва сдерживаемой ярости.
Вера стояла посреди кухни, прижимая к груди мокрое полотенце. Руки дрожали.
За окном догорал майский вечер, а внутри неё что-то надломилось окончательно.
Но тогда она ещё не знала, что эта фраза станет началом конца. Не их брака — нет. Конца той красивой лжи, которую семья Комаровых выстраивала десятилетиями.
Всё началось семь лет назад, когда Вера впервые переступила порог квартиры будущих свёкров.
Трёхкомнатная сталинка в центре города. Высокие потолки, лепнина, тяжёлые портьеры.
И они — Геннадий Аркадьевич и Римма Павловна Комаровы. Образцовая пара с сорокалетним стажем.
Он — бывший директор завода, теперь на пенсии, но всё ещё при деле. Консультирует, заседает в каких-то советах.
Она — преподаватель музыки, воспитавшая поколения пианистов.
Вместе они создавали ту атмосферу безупречности, от которой у Веры сразу заныло под ложечкой.
— Проходи, деточка, — Римма Павловна улыбнулась ровно настолько, насколько требовал этикет. — Игорь столько о тебе рассказывал.
Вера тогда работала обычным бухгалтером в небольшой фирме.
Родители её давно развелись, отец где-то на Дальнем Востоке, мать — медсестра в районной поликлинике.
Никакой лепнины. Никаких сорока лет безупречного брака.
— Мама готовит лучший борщ в городе, — шепнул ей тогда Игорь, сжимая её ладонь. — Ты увидишь. У нас в семье всё по-настоящему.
Вера увидела. И борщ действительно был превосходным.
Прошло семь лет. Родился Тимофей, которому сейчас пять.
Их собственная квартира — скромная однушка на окраине — никогда не дотягивала до стандартов семьи Комаровых.
— Посмотри, как у мамы всегда чисто, — говорил Игорь, проводя пальцем по книжной полке. — А у нас вечно пыль.
— Мама никогда не жаловалась на усталость. Работала, вела дом, воспитывала меня. И всегда улыбалась.
— Отец ни разу — слышишь, ни разу! — не забыл про их годовщину. Каждый год — цветы, ресторан. А ты даже не напомнила мне про наши пять лет.
Вера напоминала. Трижды. Но спорить было бессмысленно.
Образ идеальных Комаровых стоял между ними, как стеклянная стена.
Она билась об эту стену снова и снова, пока не устала. Пока не начала просто кивать и молчать.
В тот майский вечер всё вышло из-за пирога.
Римма Павловна прислала рецепт своего фирменного яблочного пирога. С пометками, с точными граммовками, с припиской: «Игорь его обожает с детства».
Вера честно старалась. Два часа на кухне. Но тесто не поднялось, а яблоки дали слишком много сока.
Пирог получился... приемлемым. Съедобным. Но не таким, как у Риммы Павловны.
— Что это? — Игорь ткнул вилкой в рыхлый кусок.
— Пирог по рецепту твоей мамы.
— Это? — он рассмеялся. — Вер, это даже близко не похоже. У мамы он воздушный, золотистый. А это... месиво какое-то.
— Я старалась.
— Плохо старалась. Как всегда.
И тогда прозвучала та фраза: «Ты никогда не станешь такой, как моя мать. Никогда».
Что-то щёлкнуло внутри Веры. Какой-то предохранитель.
— А может, мне и не нужно становиться твоей матерью? — тихо спросила она. — Может, мне достаточно быть собой?
Игорь посмотрел на неё как на сумасшедшую и вышел из кухни.
Через неделю Комаровы праздновали сорокапятилетие совместной жизни.
Вера надела лучшее платье, купила дорогие конфеты. Тимофей выучил стишок для бабушки с дедушкой.
Квартира сияла. Римма Павловна — в кремовом костюме, жемчуг на шее. Геннадий Аркадьевич — благодушный, раскрасневшийся.
— Сорок пять лет, — торжественно произнёс он, поднимая бокал. — И ни одной ссоры. Вот что значит настоящая любовь.
Гости заахали. Игорь смотрел на родителей с обожанием.
Вера молчала.
Среди гостей было много незнакомых лиц. Коллеги, соседи, какие-то дальние родственники.
И одна женщина, которая сразу привлекла внимание Веры.
Ей было около пятидесяти. Скромное тёмное платье, никаких украшений. Она сидела в углу, почти не ела, только смотрела.
Смотрела на Геннадия Аркадьевича.
А он — Вера заметила это совершенно точно — старательно избегал её взгляда.
— Кто эта женщина? — шёпотом спросила Вера у Игоря.
— Какая? А, эта... Кажется, бывшая сотрудница отца. Зинаида... или Зоя? Не помню. Он иногда приглашает кого-то из старых знакомых. Благотворительность своего рода.
Благотворительность.
Вера посмотрела на женщину ещё раз. Та сидела неподвижно, сцепив руки на коленях. На безымянном пальце левой руки блестело тонкое колечко.
И что-то в её лице — в этой застывшей, терпеливой печали — заставило Веру насторожиться.
После застолья Вера вышла на балкон подышать.
Там уже кто-то стоял — та самая женщина.
— Простите, — Вера хотела уйти, но женщина обернулась.
— Ничего. Места хватит.
Они стояли молча, глядя на вечерний город.
— Вы ведь жена Игоря? — вдруг спросила женщина.
— Да. Вера.
— Зоя, — она протянула руку. Рукопожатие было холодным. — Зоя Михайловна Селиванова.
— Вы работали с Геннадием Аркадьевичем?
Пауза.
— Можно и так сказать.
Что-то в её интонации заставило Веру задержать дыхание.
— Вы любите вашего мужа? — вдруг спросила Зоя Михайловна.
— Что?
— Простой вопрос.
— Я... да. Конечно.
— А он вас?
Вера не нашла что ответить.
Зоя Михайловна слабо улыбнулась.
— Знаете, что самое страшное в красивых фасадах? За ними всегда что-то прячут. Иногда — пустоту. Иногда — кое-что похуже.
И она ушла, оставив Веру в полном смятении.
Ночью Вера не могла заснуть.
Слова Зои Михайловны крутились в голове. Взгляд Геннадия Аркадьевича, который он так старательно отводил.
Наутро она сделала то, чего никогда бы не сделала раньше.
Она полезла в интернет искать информацию о Зое Михайловне Селивановой.
Нашла быстро. Социальные сети — великая вещь.
Страница была почти пустой. Несколько фотографий. Пейзажи. Кот.
И одна запись трёхлетней давности: «Сегодня Лёше исполнилось бы тридцать. Мой мальчик. Моя единственная радость. Храни тебя небо».
Вера похолодела.
Лёша. Сын?
Она стала искать дальше. Нашла старую статью в районной газете.
«Алексей Селиванов, двадцати семи лет, скончался в результате несчастного случая на производстве...»
Три года назад. Молодой инженер. Мать — Зоя Михайловна Селиванова. Отец — не указан.
Вера смотрела на фотографию Алексея и чувствовала, как земля уходит из-под ног.
У Алексея были глаза Игоря. Та же форма. Тот же цвет. И разрез губ. И линия подбородка.
Неделю Вера ходила сама не своя.
Она ничего не сказала Игорю. Боялась. Боялась ошибиться. Боялась оказаться правой.
Но вопрос не давал покоя.
В следующее воскресенье они поехали к Комаровым на обед. Римма Павловна накрыла стол, как всегда — безупречно.
Вера смотрела на Геннадия Аркадьевича и видела его другими глазами.
Благодушный пенсионер. Заботливый муж. Образцовый отец.
И где-то там, за всем этим — женщина с застывшей печалью в глазах и могила двадцатисемилетнего парня.
После обеда Игорь с отцом ушли смотреть какой-то матч. Тимофей играл в детской.
Вера осталась помогать Римме Павловне мыть посуду.
— Римма Павловна, — начала она, вытирая тарелку. — Можно спросить?
— Конечно, деточка.
— Та женщина на юбилее. Зоя Михайловна. Кто она на самом деле?
Тарелка выскользнула из рук Риммы Павловны и разбилась о кафельный пол.
Осколки разлетелись веером.
Свекровь стояла, глядя на них, и её лицо стало серым.
— Зачем тебе? — голос был хриплым, чужим.
— Я видела фотографию её сына. Он... он был похож на Игоря.
Тишина.
Римма Павловна медленно села на табуретку.
— Двадцать девять лет, — прошептала она. — Двадцать девять лет я живу с этим.
Вера слушала, не перебивая.
История была простой и страшной.
Геннадий Аркадьевич и Зоя познакомились, когда им было по тридцать. Он — молодой начальник цеха, она — лаборант.
Роман длился три года.
Римма Павловна узнала, когда Зоя была уже на седьмом месяце.
— Я хотела уйти, — свекровь смотрела в пол. — Собрала вещи. Игорю тогда было четыре года.
Но Геннадий Аркадьевич умолял. Клялся. Обещал порвать все связи.
— Он сказал: «Это была ошибка. Ты — моя семья. Настоящая. Единственная». И я... я поверила. Или сделала вид, что поверила.
Зоя родила мальчика. Назвала Алексеем.
Геннадий Аркадьевич помогал деньгами. Тайно. Через третьих лиц.
— Он никогда не признал его официально. Никогда не навещал. Просто... переводил деньги. Как алименты. Только без документов.
Алексей вырос, не зная отца. Зоя так и не вышла замуж.
Три года назад Алексей погиб. Несчастный случай на заводе. Том самом, где когда-то работал его непризнанный отец.
— Геннадий ездил на похороны, — голос Риммы Павловны дрогнул. — Я не знала. Потом нашла в его пиджаке программку панихиды. Он плакал той ночью. Первый раз за сорок лет я видела его слёзы.
Вера молчала.
— Зачем вы пригласили её на юбилей? — наконец спросила она.
— Это Гена. Сказал — хочет попросить прощения. Публично как бы признать... не знаю, что признать. Что она существует, наверное.
Римма Павловна подняла глаза.
— Ты осуждаешь меня?
Вера покачала головой.
— Я не знаю. Я просто... не понимаю.
— Я тоже, деточка. До сих пор не понимаю. Почему осталась. Почему молчала. Почему играла эту роль — счастливая жена, идеальная мать. Почему заставляла себя улыбаться, когда хотелось кричать.
Она помолчала.
— Знаешь, что самое ужасное? Игорь. Он так верит в нас. В нашу «идеальную семью». Он не знает. Ничего не знает.
— И вы не собираетесь ему рассказывать?
— Зачем? Зачем разрушать его мир?
— Его мир и так... — Вера запнулась. — Он живёт в нём. И требует, чтобы я тоже жила. По правилам, которых не существует.
Римма Павловна посмотрела на неё долгим взглядом.
— Ты умнее, чем я думала.
Вера не рассказала Игорю в тот день. И на следующий тоже.
Она думала. Взвешивала. Пыталась понять — имеет ли она право?
Но молчать становилось всё труднее.
Особенно когда Игорь, как обычно, начинал:
— Отец звонил. Они с мамой собираются в санаторий. Сорок пять лет вместе — и до сих пор ездят отдыхать вдвоём, как молодожёны. Вот это любовь!
Или:
— Мама сказала, что никогда не спорила с отцом при посторонних. Ни разу. Это называется — уважение. А ты вечно...
Или:
— У родителей всё честно, всё открыто. Никаких секретов за сорок пять лет. Представляешь?
И каждый раз Вера прикусывала язык.
Всё решилось само.
Через месяц после юбилея Геннадий Аркадьевич попал в больницу. Сердце.
Игорь примчался туда, белый от страха.
Вера осталась дома с Тимофеем, но вечером свекровь позвонила сама.
— Вера, приезжай. Пожалуйста.
В больничной палате пахло лекарствами и страхом.
Геннадий Аркадьевич лежал под капельницей, осунувшийся, постаревший сразу на десять лет.
Игорь сидел рядом, держа отца за руку.
— Сынок, — голос Геннадия Аркадьевича был слабым. — Мне нужно тебе кое-что сказать.
И он рассказал.
Сам. Своими словами. Про Зою. Про Алексея. Про двадцать девять лет тайны.
Про деньги, которые он посылал. Про похороны, на которые ездил тайком. Про чувство вины, которое грызло его все эти годы.
— Я трус, — прошептал он. — Всю жизнь был трусом. Боялся потерять вас. Боялся признаться. Боялся быть плохим в твоих глазах.
Игорь сидел неподвижно. Его лицо окаменело.
— У меня был брат? — голос звучал глухо. — Всё это время... у меня был брат, а я не знал?
— Он умер, не узнав меня, — Геннадий Аркадьевич заплакал. — Я так и не набрался храбрости сказать ему. А теперь поздно.
Римма Павловна стояла у окна, отвернувшись.
Вера видела, как её плечи вздрагивают от беззвучных слёз.
Игорь не разговаривал с родителями две недели.
Отец выписался из больницы, звонил каждый день. Игорь не брал трубку.
Дома он ходил как тень. Молчал. Смотрел в одну точку.
Тимофей чувствовал что-то неладное, жался к матери.
Однажды ночью Вера проснулась от того, что рядом пусто.
Нашла Игоря на кухне. Он сидел в темноте.
— Я всю жизнь хотел быть как он, — сказал он, не оборачиваясь. — Строил нашу семью по его образцу. Требовал от тебя невозможного. А образец-то... картонный.
Вера села рядом.
— Знаешь, что самое паршивое? — продолжал Игорь. — Я ведь его не ненавижу. Не могу. Он мой отец. Просто... всё, во что я верил, оказалось враньём.
— Не всё, — тихо сказала Вера. — Он любит твою маму. По-своему, криво, но любит. И тебя. Это не было враньём.
— Но и правдой не было.
— Жизнь сложнее, чем правда и враньё. Люди сложнее.
Игорь повернулся к ней.
— Я был чудовищем, да? Всё это время я сравнивал тебя с маминым образом. А этот образ... она просто играла роль.
— Она делала то, что могла. В тех обстоятельствах.
— А ты? Что делала ты?
Вера помолчала.
— Я старалась. И злилась. И отчаивалась. И всё равно старалась.
Игорь взял её руку.
— Прости меня.
Два простых слова. За семь лет — первые искренние.
Через месяц Игорь навестил могилу Алексея.
Вернулся молчаливый, но какой-то... другой. Мягче.
— Я положил цветы, — сказал он вечером. — И постоял. Пытался представить, каким он был. Мой брат, которого я никогда не знал.
Постепенно он начал общаться с родителями снова. Сдержанно, без прежнего восторга.
Но и без обвинений.
Римма Павловна как-то призналась Вере:
— Странно. Столько лет я несла этот груз. А теперь, когда всё открылось... легче. Больно, но легче.
— Правда освобождает, — сказала Вера.
— Иногда. Если не приходит слишком поздно.
Прошёл год.
В их маленькой квартирке по-прежнему не было лепнины и высоких потолков.
Тесто у Веры по-прежнему не всегда поднималось.
Но Игорь больше не сравнивал. Не требовал. Не искал в их жизни отголосков чужого, несуществующего совершенства.
Однажды вечером он пришёл домой с цветами.
— Это за что? — удивилась Вера.
— Ни за что. Просто захотел.
Она улыбнулась.
— Твой отец так делал.
— Нет, — Игорь покачал головой. — Мой отец делал это по расписанию. Годовщины, дни рождения. А я — просто так. Потому что люблю. Это разные вещи.
Вера поставила цветы в вазу — простую, стеклянную, без всяких изысков.
И подумала, что иногда нужно, чтобы рухнула красивая ложь, чтобы на её месте выросло что-то настоящее.
Не идеальное. Не безупречное.
Но своё.